И хорошо сделали — подарили народу лишний выходной. Хоть никто не учреждал его законодательно, но можно ли работать, когда кругом царит ярмарка? Смешно говорить… К тому же, чтобы добраться до рынка, жителям отдаленных районов нужно время, и приходится выезжать с утра пораньше. Встают хозяева и хозяйки затемно, собирают тюки — и в путь, но никто не жалуется, поскольку едут, повторяю, на праздник. Много ли у горцев-селян в жизни развлечений, способов расслабиться и времени знакомых повидать? Или, опять же, продемонстрировать лучшие наряды (гуцулы — сплошь щеголи): мужчины — в высоких шляпах, «клубных» пиджаках, вышитых рубахах и цветных галстуках, женщины — в традиционно пестрых, как политическая карта мира, платках. Я часто ловлю себя на мысли: в любом другом месте эта многоцветная эстетика показалась бы избыточной. А здесь, в антураже гор, которые и сами имеют вид диковатый, — все на месте.
Что Рыбинск, что Москва
Далее, от Ворохты до Яремчи, можно добираться и на поезде, но лучше, быстрее и интереснее — на маршрутке, называемой здесь «бусиком», который, правда, ходит вне всякого расписания.
На остановке уже скопилось много народу, гораздо больше, чем поместится в один «бусик». Но никто не нервничает и не теряет лица: все стоят и чинно ожидают, обложившись бесформенными «баулами». Можно подумать, что горцы невозмутимы, как индейцы, а на самом деле, человек степенный у них — значит, положительный.
…Стоять даже среди незнакомых гуцулов долгое время молча невозможно, и вот уже через несколько минут я болтаю с немолодой женщиной. О том о сем: «Вот, мол, приехал из Москвы...» — «Что вы говорите? А у дочери моей вот тоже… муж из Рыбинска». Не приходится удивляться этому «тоже». Для деревенского жителя Западной Украины, к тому же той ее части, где и из ущелья в ущелье перекочевать — целое дело, — мир приобретает обобщенные очертания. Так сказать, и Харьков видится Парижем.
Зато внутреннее пространство малой родины раздвигается до невиданных пределов и дробится. Соседнее село воспринимается как отдельный, во всем иной и самобытный мир: со своим укладом, говором, узорами на вышивке и со своим «норовом». Важно также, на какой высоте находится населенный пункт: один мой знакомый, повздорив с женой, всегда восклицал: «Что в ней может быть за понимание? Никакого понимания нету. Она же снизу!» Причем до ее родного села от мужниной хаты хорошо если километров пять езды, но вниз же.
Джигиты Карпат
Наконец долгожданная «Газель» подъезжает и загружается под завязку, что не мешает ей через минуту развить хорошую в своем классе скорость на горной трассе: около 80 км в час. Пассажирское сообщество, привычное и к скорости, и к виражам, тоже без промедления разворачивает свои обычные пересуды и беседы под шорох шин. О шинах, кстати, говорит где-то «на задах» маршрутки моя новая знакомая: ее племяннику, мол, подарили велосипед, «но не специальный, для гор, а обычный такой велосипед. В первый же день шин не стало — «полетели» все! Ну, так он что? Продолжает разъезжать без шин». Ничего себе, джигит, скорее кавказский, чем карпатский…
Тут мы как раз проезжаем густоселье. Местность, где одна деревня вливается в другую, известна именно бурной деятельностью карпатских джигитов, тех молодцов, что делают учебники по истории увлекательным чтением. Возле Татарова князь галицко-волынский Даниил Романович (вернее, король! — ему, единственному из всех древнерусских государей, папа прислал королевский венец) с сыном Львом впервые «щелкнул по носу» ордынцев, а дотоле они от славян поражений не знали. Чуть дальше, между Ямной и Яремчой, приезжих водят в пещеры Довбуша — того известного атамана Олексы Довбуша, который скрывался там со своими гайдуками от польских регулярных войск, а когда те уходили, оттуда же совершал набеги на шляхетские уделы. А еще к нему в пещеры тайно наведывалась возлюбленная Дзвинка, о которой поют, что «кожна жiнка у душi» — она («каждая женщина в душе» — она).