Евгений пригласил Елкина сесть на свободный около стола стул напротив Домриной и, когда тот сел, обратился к ней:
— А что вы теперь скажете, Домрина? Будете отрицать, утверждать, что не знаете этого гражданина, не верите, что он во всем сознался?
— Верю, теперь верю, — зло прошептала Домрина и уставилась на Елкина. — Так вот каково твое слово, негодяй, твоя клятва! Клялся, божился, что в случае чего возьмешь все на себя, обо мне не проговоришься и словом, а коснулось дела, так все вылетело из головы! Клялся в любви, а любил, как волк козу! Загубил мою молодость, мою жизнь! Так тебе и надо! Я теперь тоже молчать не буду, расскажу, чем ты еще занимался, чтобы судили тебя сурово, чтобы ты из тюрьмы и не вернулся!
Елкина этот поток слов явно возмутил, потому что у него даже лысина покраснела.
— Ну ты, говори, да не заговаривайся! — буркнул ей.
— А ты мне рот не закрывай! — повысила голос Домрина. — Хватит, натерпелась!
Это, по-видимому, и было как раз тем пределом, до какого Евгений решил допустить их в перебранке между собой.
Все стало понятным — Домрина с головой выдала себя.
И следователь своевременно постучал шариковой ручкой по пустому стакану на столе.
— Граждане, хватит пререкаться! Не забывайте, где вы находитесь.
Домрина и Елкин сразу же замолчали, словно воды в рот набрали, и демонстративно отвернулись друг от друга…
Когда мы с Евгением остались в кабинете вдвоем, он задумчиво сказал:
— Вот и конец делу Ирины Гай. Жизнь, как видишь, поставила все точки над «и».