Володя слушал и в тяжёлом, напряжённом раздумье почёсывал себе висок.
— Молчат и любят уединение только очень гордые люди, — продолжала Нюта, отдёргивая его руку от виска. — Вы гордец, Володя. Почему вы глядите исподлобья? Извольте мне глядеть прямо в лицо! Да ну же, тюлень!
Володя решил заговорить. Желая улыбнуться, он задёргал нижней губой, замигал глазами и опять потянул руку к виску.
— Я… я люблю вас! — проговорил он.
Нюта удивлённо подняла брови и засмеялась.
— Что слышу я?! — запела она, как поют оперные певцы, когда слышат что-нибудь ужасное. — Как? Что вы сказали? Повторите, повторите…
— Я… я люблю вас! — повторил Володя.
И уж без всякого участия своей воли, ничего не понимая и не соображая, он сделал полшага к Нюте и взял её за руку выше кисти. В глазах его помутилось и выступили слёзы, весь мир обратился в одно большое, мохнатое полотенце, от которого пахло купальней.
— Браво, браво! — услышал он весёлый смех. — Что же вы молчите? Мне хочется, чтобы вы говорили! Ну?
Видя, что ему не мешают держать руку, Володя взглянул на смеющееся лицо Нюты и неуклюже, неудобно взял обеими руками её за талию, причём кисти обеих рук его сошлись на её спине. Он держал её обеими руками за талию, а она, закинув на затылок руки и показывая ямочки на локтях, поправляла под платком причёску и говорила покойным голосом:
— Надо, Володя, быть ловким, любезным, милым, а таким можно сделаться под влиянием только женского общества. Однако, какое у вас нехорошее… злое лицо. Надо говорить, смеяться… Да, Володя, не будьте букой, вы молоды и успеете ещё нафилософствоваться. Ну, пустите меня, я пойду. Пустите же!
Она без усилия освободила свою талию и, что-то напевая, вышла из беседки. Володя остался один. Он пригладил свои волосы, улыбнулся и раза три прошёлся из угла в угол, потом сел на скамью и улыбнулся ещё раз. Ему было невыносимо стыдно, так что даже он удивлялся, что человеческий стыд может достигать такой остроты и силы. От стыда он улыбался, шептал какие-то несвязные слова и жестикулировал.
Ему было стыдно, что с ним только что обошлись, как с мальчиком, стыдно за свою робость, а главное за то, что он осмелился взять порядочную замужнюю женщину за талию, хотя ни по возрасту, ни по своим наружным качествам, ни по общественному положению он, как ему казалось, не имел на это никакого права.
Он вскочил, вышел из беседки и, не оглядываясь, пошёл в глубину сада подальше от дома.
«Ах, поскорее бы уехать отсюда! — думал он, хватая себя за голову. — Боже, поскорее бы!»
Поезд, на котором должен был ехать Володя с maman, отходил в восемь часов сорок минут. Оставалось до поезда около трёх часов, но он с наслаждением ушёл бы на станцию сейчас же, не дожидаясь maman.
В восьмом часу он подходил к дому. Вся его фигура изображала решимость: что будет, то будет! Он решился войти смело, глядеть прямо, говорить громко, несмотря ни на что.
Он прошёл террасу, большую залу, гостиную и остановился в последней, чтобы перевести дух. Отсюда слышно было, как в соседней столовой пили чай. M-me Шумихина, maman и Нюта о чём-то говорили и смеялись.
Володя прислушался.
— Уверяю вас! — говорила Нюта. — Я своим глазам не верила! Когда он стал объясняться мне в любви и даже, представьте, взял меня за талию, я не узнала его. И знаете, у него есть манера! Когда он сказал, что влюблён в меня, то в лице у него было что-то зверское, как у черкеса.
— Неужели! — ахнула maman, закатываясь протяжным смехом. — Неужели! Как он напоминает мне своего отца!
Володя побежал назад и выскочил на свежий воздух. «И как они могут говорить вслух об этом! — мучился он, всплёскивая руками и с ужасом глядя на небо. — Говорят вслух, хладнокровно… И maman смеялась… maman! Боже мой, зачем ты дал мне такую мать? Зачем?»
Но идти в дом нужно было, во что бы то ни стало. Он раза три прошёлся по аллее, немного успокоился и вошёл в дом.
— Что же вы не приходите вовремя чай пить? — строго спросила m-me Шумихина.
— Виноват, мне… мне пора ехать, — забормотал он, не поднимая глаз. — Maman, уж восемь часов!
— Поезжай сам, мой милый, — сказала томно maman, — я остаюсь ночевать у Лили. Прощай, мой друг… Дай я тебя перекрещу…
Она перекрестила сына и сказала по-французски, обращаясь к Нюте:
— Он немного похож на Лермонтова… Не правда ли?
Кое-как простившись и не взглянув ни на чьё лицо, Володя вышел из столовой. Через десять минут он уж шагал по дороге к станции и был рад этому. Теперь уж ему не было ни страшно, ни стыдно, дышалось легко и свободно.
В полуверсте от станции он сел на камень у дороги и стал глядеть на солнце, которое больше чем наполовину спряталось за насыпь. На станции уж кое-где зажглись огни, замелькал один мутный зелёный огонек, но поезда ещё не было видно. Володе приятно было сидеть, не двигаться и прислушиваться к тому, как мало-помалу наступал вечер. Сумрак беседки, шаги, запах купальни, смех и талия — всё это с поразительною ясностью предстало в его воображении и всё это уж не было так страшно и значительно, как раньше…