Но внутри замка Лили держала только небольшую, символическую армию. Основная часть её сил на корабле отплыла к побережью Лендсенда, чтобы оттуда по суше двинуться на юг. Итак, войско Богомольца пребывало в величайшем смятении, четверть, а то и больше солдат дезертировали, а остальные дрались между собой, когда защитники Южного предела обрушились на них.
Людей у королевы Лили было куда как меньше, но они были сыты, злы и сражались за собственную страну. Наёмники же, зажатые в кольцо на пляже, оказали лишь слабое сопротивление, прежде чем силы защитников разделили их надвое. С одной стороны разбойников оттеснили в волны замерзающей бухты, и они частью сдались, частью были убиты. Оказавшиеся с другой стороны попытались сбежать, как раньше сделали их товарищи, но большинству не удалось взобраться на скалы, ограждающие пляж. Королевские лучники сняли их как птичек с низкой ветки, и тела мертвецов скатывались по склонам в таком множестве, что в Южном пределе ещё века спустя неопрятную груду хлама называли «богомолья куча», хотя в наши дни уже мало кто помнит, откуда пошло это выражение.
Сам же Богомолец, Давос Элгийский, нашёл свою смерть в бухте Бренна, утыканный дюжиной стрел при попытке дойти вброд до замка.
Как видите, на территорию королевств Пределов вторгались и Сиан, и Иеросоль, и Красс, и все наёмники Серых союзов. И нашествию самих кваров мы подвергаемся уже в третий раз. Дважды мы изгнали их, нанеся им при том громадный урон, и сделаем это снова. И вы, Сулепис, несмотря на то, что вы могучий и серьёзный противник, станете скоро лишь ещё одним именем в истории моей страны – ещё одним неудачливым завоевателем, ещё одним человеком, чья гордыня возобладала над разумом.
Хотя только Вэш, сам автарк да Пангиссир владели языком Олина достаточно, чтобы понять всё, им сказанное, одной только интонации северного короля, когда он заканчивал своё повествование, оказалось довольно, чтобы большинство из тех, кто окружал балдахин автарка, разом обратили к своему повелителю взоры, полные если не ужаса, то трепета перед грядущей бурей. Чужеземец посмел оскорбить Сиятельнейшего!
Сначала Сулепис молчал, но потом его скуластое лицо медленно прорезала улыбка.
– Отлично, – произнёс он. – В самом деле отлично, Олин. Поместили в конец мораль! Впрочем, я полагаю, вы могли бы позволить слушателям самим найти её, не добавляя последней части – слишком много медку на пироге, если вы понимаете, о чём я говорю. И всё же – отлично, – он покивал, будто захваченный новой идеей. – И ваш совет превосходен. Действительно, неудачной мыслью было бы загнать в гавань все мои корабли и всё войско сразу, оставив бок открытым для любой подлости, на которую сподобятся эти квары, – он подался вперёд, будто решил поделиться секретом. – И поэтому сию минуту мы высадим на берег большой гарнизон, с тем чтобы он атаковал Южный Предел с континента, тогда как флот подойдёт с моря. Что скажете вы на это, король Олин? Поскольку идея ваша, не составите ли вы мне компанию? Это может оказаться вашим единственным шансом ощутить под ногами землю родины – или, по крайней мере, постоять на ней, видя над головой открытое небо, – автарк разразился смехом. Потом приказал капитану флагмана:
– Приготовиться отдать якорь!
Он стремительно сошёл с баковой надстройки, и слуги суетливо разбегались перед ним как муравьи.
Пиннимон Вэш, конечно, должен был последовать за Сиятельнейшим – эта ранняя высадка стала для министра новостью и прибавила хлопот. Когда он оглянулся, Олин Эддон всё ещё стоял на том же месте, окружённый стражей, с нечитаемым для министра выражением на бледном усталом лице.
Если бы Пиниммон Вэш решился вдруг быть откровенным – хотя бы с самим собой – ему пришлось бы признать, что рядом с северянином он чувствует себя неуютно. Министр за свою жизнь встречал правителей только двух типов, к каким – одному или другому – принадлежали и все автарки, которым он когда-либо служил: те, которые пребывали в блаженном неведении насчёт своих недостатков, и те, которые блаженствовали, погружаясь в них с головой. Самые жестокие, как, например, дед нынешнего его повелителя, Парак, принадлежали обыкновенно ко второму типу. Парак Бишах ам-Ксис VI слышал заговоры в каждом шёпоте, видел их признаки в каждом опущенном долу взгляде. Вэшу самому едва удалось выжить в те годы при дворе Парака, и голову на шее он удержал единственно тем, что предлагал – разумеется, очень и очень аккуратно – высочайшему вниманию автарка другие цели для расправы. И всё же в те последние, похожие на бесконечный кошмар, годы его правления Пиниммон Вэш дважды был заключён под стражу, а один раз составил завещание (правда, если бы его казнили, Парак всё равно не стал бы принимать сей документ в расчёт: одной из соблазнительных причин объявить человека виновным в измене для правителей являлось то, что всё имущество предателя отходило казне).