Лист бумаги сам собой лег в руки, и первые линии уже соскочили с карандаша…
— Все, Эрик, до вечера ты свободен, — сказал Шарц, оглядывая до блеска выдраенную лабораторию. — На ужин смотри не опаздывай, а то мои чертенята все пирожные съедят!
— А как же «другие дела», наставник? — спросил Эрик. — Ты же сам сказал, что они есть.
— Разумеется, есть, — ухмыльнулся наставник. — Вот, смотри: первое дело — дрова, его ты уже сделал; второе, пробирки, тоже; а дальше, как я и сказал, — твое свободное время.
— Но разве «свободное время» — это дело? — запротестовал Эрик.
— А как же? — прищурился наставник. — Свободное время — очень, даже серьезное дело. И только попробуй сделать его кое-как! Ты меня понял?
— Да, наставник, — поклонился Эрик и вышел.
«А жаль, что наставник не застал герцогиню, моющую пробирки. Интересно было бы посмотреть на его ошарашенную физиономию. Не все ж ему меня ошарашивать!»
Свободное время. Вот и еще одна собственность, которая появилась у него с легкой руки наставника. Свободное время! Свободное время до самого вечера. Делай что хочешь, хоть с ума сходи. Эрик поначалу так и решил, будто все, что ему остается, — с ума сойти.
Свободное время… время, принадлежащее ему одному, время, которое он может потратить так, как ему вздумается, подарить его кому или чему угодно.
«А что я должен делать в это ваше „свободное время“, сэр?»
«Твое, а не ваше!» — тотчас напомнил он самому себе.
«У лазутчика нет ни мгновения своего времени, именно поэтому время всего мира принадлежит ему!» — так его учили. А теперь… а теперь ему вручают свободу, так почему же у него такое чувство, будто его ограбили, сковали по рукам и по ногам? Почему эта самая «свобода» превращается в кандалы, почему кажется, что она безжалостно и бессмысленно отнимает время, то самое время, которое он мог бы с толком потратить, воплощая замыслы наставника, тренируя свои старые умения или отрабатывая новые? Почему кажется, что свобода равносильна пустоте? Что в ней ничего нет?
Эх, легко решать, куда идти, когда дорога одна…
«Так что же мне все-таки делать со своей свободой?!»
Эрик не стал задавать наставнику этот дурацкий, детский вопрос. Раз наставник не сказал, значит, ученик сам должен это знать. А раз не знает — догадаться. Может, это задание такое? Маленькая такая проверка сообразительности. В общем, думать надо, а не наставника почем зря глупыми вопросами дергать. Выпросил «легенду» — и будь доволен. Сам подумай, чем бы стал на твоем месте заниматься ученик лекаря? Куда бы он пошел, что бы его заинтересовало?
Для начала Эрик решил обойти замок, посмотреть все, что получится, познакомиться с кем придется, а там видно будет.
Он шел, сворачивая в разные уголки и закоулки, запоминая, что где находится, здороваясь со всеми, кого встречал, вежливо представляясь и запоминая имена и лица тех, с кем ему довелось встретиться.
Так он забрался на задний двор, где нос к носу столкнулся со здоровенным детиной в драном кафтане. В руках детины был потрясающей красоты огромный вязаный платок, в котором что-то попискивало. Глаза детины сияли.
— Дилли ощенилась, — поведал он счастливым голосом.
— Здорово! — подыграл ему Эрик.
— Еще бы не здорово! — откликнулся детина. — Ведь она лучшая, понимаешь? Лучшая!
— Понимаю, — в том же тоне откликнулся Эрик.
Чего ж тут, в самом деле, не понять? Лучшая, она и есть лучшая…
Из платка вдруг высунулся большой влажный нос, и Эрик понял, что детина несет мать вместе со щенками. Что ж, оно и правильно, наверное. Отчего не тащить собаку вместе со щенками, раз сил достаточно и желание есть?
— Кстати, меня Эрик зовут, я ученик здешнего доктора, — представился Эрик.
— Кстати, меня Руперт зовут, я здешний герцог, — ухмыльнулся детина. — И, кстати, мы уже виделись, мельком, правда. Тогда, у ворот.
Две невероятные, невозможные для состыковки картинки завертелись друг вокруг друга и столкнулись со страшным грохотом. Красавец герцог в роскошном зимнем плаще и этот красноносый здоровяк в драненьком кафтане.
«Болван! Шляпа! Растяпа несчастный! Это и есть твоя хваленая подготовка?! Не узнать герцога! Самого милорда герцога!»
«Вот-вот, а пообщаешься еще с этим твоим „наставником“ — вообще людей различать перестанешь, — посулил голос в голове. — Зато тебя самого тогда уж никто ни с кем не перепутает, можешь не сомневаться».
Эрик застыл с отвисшей челюстью.
— Прости, Эрик, малышей в тепло отнести надо, — промолвил Руперт Эджертон, герцог Олдвик. — Эта дурочка отчего-то решила, что ей в старой бочке удобней всего родить. Потом поговорим.
Он прикрыл куском платка любопытный собачий нос: зашагал дальше. А Эрик так и остался стоять, подавленный собственной некомпетентностью.
«Об этом нужно рассказать наставнику. Непременно нужно! — решил он. — Есть же какие-то способы с этим бороться. Или это случайность? Ничего не значащий промах? Вот еще. У агента моего уровня не бывает, не может быть промахов. Тем более таких. А раз таковой все же случился, значит, что-то пошло не так. Что-то пошло не так, и наставнику необходимо сообщить об этом».