Лидия Парамоновна развернулась и скрылась за углом, ведущим к лестнице, не оглядываясь. Железная леди…
– Страшный ты человек, Брамфатуров, – произнесла новенькая без всяких признаков кокетства в тоне, позе и выражении глаз.
– Зато жутко интересный, правда, Жанночка?
– Скажи, а о чем я сейчас думаю, ты тоже знаешь?
– Догадываюсь. Но произносить вслух не буду. Замечу тебе только одно: Боря Татунц, несмотря на весь свой скепсис и цинизм, парень нежный, ранимый и влюбчивый.
– Я ему, между прочим, ни в чем не клялась и никак обещаний не давала…
– Что ж, весьма предусмотрительно и благочестиво с твоей стороны.
– Благочестиво?
– Ну да, в точности по Христу: «А Я говорю вам: не клянись вовсе… Но да будет слово ваше «да, да», «нет, нет»; а что сверх того, то от лукавого».
– «Да» я тоже не говорила!
– Никому никогда и ни по какому поводу? Прости, но что-то не верится…
– Эй, Мессинг, все готово, заходи, – позвал, открыв дверь, легкий на помине Татунц. Перевел невеселый взгляд, оттененный беспечной ухмылкой, на новенькую: – Ну и ты, Жанна из Жданова, заваливай…
Задание оказалось не из трудных, а Галя Шильникова – прекрасным индуктором. Так что потыркался попервоначалу Брамфатуров неразумным щенком, потом освоился, приноровился к реакциям проводника и сделал все, как по писанному: забрал у Седрака Асатуряна его дневник, попросил Вилену Акоповну поставить в него пятерку, отнес обратно, вручил и в ножки будущим страданиям будущего медалиста поклонился. Опля!
Аплодисменты, смех, остроумные реплики с мест. Кабинет биологии находился на первом этаже, в противоположном от учительской крыле здания. Правда, на том же этаже находился служебный кабинет директрисы, но поскольку ему предшествовала приемная, в которой восседала за неизбывной пишмашинкой секретарша Леночка, то звуконепроницаемость была обеспечена, в том смысле, что ржать можно было в волю. Если было над чем или над кем.
– А ну замолчали все! Вам что, захотелось самостоятельную работу о пестиках и тычинках на дом получить?
Такой доли никто из 9-го «а» даже врагу бы не пожелал. Смех стих, овации смолкли, реплики стушевались.
– А теперь, Брамфатуров, расскажи нам, как ты это сделал.
– Не надо, Брамфатуров, не рассказывай! Оставь нас в приятном заблуждении относительно человеческих возможностей…
– Артур Янц, два! Дневник ко мне на стол!
– За правое дело и пострадать приятно, – пробормотал Янц, вставая и препровождая дневник на экзекуцию.
– Брамфатуров, мы ждем, – напомнила Антилопа, расписываясь в отгрузке «неуда» блудному внуку Поднебесной.
Если кто и ждал еще, помимо училки, то только не звонок. Пронзительная трель возвестила о благой вести: начале большой перемены. 9-а моментально превратился в цыганский табор, срочно меняющий место своей дислокации. Однако не тут-то было.
– Звонок для учителя, – напомнила Антилопа школьную аксиому. – Предупреждаю, не дадите Брамфатурову разоблачить телепатию, поставлю ему двойку, а вам всем задам на дом самостоятельную…
– А если дадим разоблачить, Вилена Акоповна, Брамфатурову пять поставите?
– Зависит от убедительности разоблачения.
– Вов, давай разоблачай быстрее, а то так кушать хочется, что курить охота!
– Вилена Акоповна, осмелюсь напомнить вам французскую народную мудрость: Un homme affam'e ne pense qu’`a pain[40]. Объяснять им сейчас, что такое идеомоторика – все равно, что chantez `a l’^ane, Il vous fera des pets[41]. Не верите? Regarder `a notre marchand! Il vaudrait miuex le tuer que le nourrir[42]…
Биологичка, напряженно вслушивавшаяся в грассирующую речь, вдруг рассмеялась, приведя класс из индифферентного недоумения в оскорбленное.
– По-моему, это на наш счет прохаживаются, – задумчиво произнес Татунц.
– Во-ов?! – послышалось с разных концов кабинета разно окрашенные возгласы: от просительных до угрожающих.
– Attendez, enfants[43], – отмахнулся Вов. – Вилена Акоповна, я предлагаю провести открытый урок разоблачения телепатии.
– Почему открытый?
– Потому что слухи все равно поползут. Они уже ползают где-то в районе учительской…
– Что ты этим хочешь сказать?
– Ничего, кроме того, что стены имеют уши, а языки не имеют костей. Но это нам даже на руку, Вилена Акоповна. Пусть посудачат, посплетничают, а мы по антинаучным суевериям открытым уроком разоблачения вдарим! Вон и стенгазету можно будет к этому благому делу подключить, правда Маша?
Маша тряхнула головой и показала кулак. Правда, не в смысле «но пасаран», а в значении «ты у меня доиграешься по-французски над нами издеваться».
– Je suis d’accord[44], – согласилась биологичка. – Вот после разоблачения на открытом уроке ты свою пятерку и получишь.
– Как, всего одну?! – изумился класс.
– Две! – не стала скаредничать Вилена Акоповна.
– Ну хотя бы одну из этих двух поставьте ему сегодня, Вилена Акоповна! Неужели вам его не жалко? Вон он как с вами по-французски старательно лопочет!
– Ну хотя бы одну – условную – сегодня поставлю, – окончательно смягчилась биологичка.
– Vive le biologie![45] – пробормотал восторженно Брамфатуров и поплелся за дневником.
Большая перемена