- Та нi, - сказал парень. – То не те. Менi потрiбно не про нацiю, а про сенс життя, про проблеми людства та людини. Про неможливiсть заради щастя всiх пролити не те що кров, а навiть - маленьку сльозинку однiєї дитини.
- Нi, таких книжок нема взагалi, - ответил сухо издатель. – Фантастика на другому поверсi.
Юноша вздохнул и пошел дальше. Я бросился за ним.
- Извините, - остановил я его. - А вы львовянин?
- То є так, звичайно, - ответил он мне немного удивленно.
- И вы здесь всегда жили?
- С самого народження.
«Ну, что, Карпуха, - порадовался мысленно я, - запасайся коньяком».
- А почему же вы тогда интересуетесь русской классикой и общечеловеческими проблемами?
- А менi нецiкава українська. Менi соромно за неї. Усi весь час пишуть про знедолену, споплюжену та сплюндровану неньку-Україну та про нацiю, як вищу цiннiсть. А для мене вища цiннiсть – це людина, її особистiсть та її гiднiсть.
Я достал мобильник и стал искать в базе данных Карпуху. Пусть он это сейчас ему сам скажет.
- А ваши родители тоже львовяне?
- Мати так, а батько вiйськовий – iз Тамбова. Вiн менi i прищепив любов до серйозних книжок и розумiння, що коли нацiя понад усе – то iз людини можна виробляти мило та гудзики.
Я сбросил звонок и опустил руку.
- А скажите, - спросил я с последней надеждой, - а среди ваших одноклассников или сокурсников есть такие, чтоб были коренные, местные на несколько поколений, но тоже рассуждали, как вы.
- Ви що! – усмехнулся парень. - Я тут гава-альбiнос. Я дуже перепрошую – я вже поспiшаю.
И он поторопился к выходу.
Я возвращался из Львова на день раньше, сидел в пустом купе и спать мне долго не хотелось. Я впервые подумал, что спор выиграть может оказаться сложнее, чем я думал. Надо у Карпухи спросить - можно ли будет, если что, продлить его еще на месяц. Потом незаметно задремал.
Утром, выйдя из поезда, прямо с перрона набрал Карпуху.
- Продлить на месяц? – переспросил он. – Ишь, чего захотел. А может тебе на полгода продлить? Аж до весны - когда на деревьях нырки распустятся и аркуши появятся. Напоминаю - у тебя осталось десять дней, а потом или приводи нацыка-гуманиста или гони коньяк. (Карпуха засмеялся в трубку). Можешь вместо нацыка доставить мне людоеда-вегетарианца. Или шахида - противника насильственной смерти. Или зрячего крота. Кстати, когда будешь покупать коньяк – бери только со склада, это тебе обойдется дешевле. Всё пока. До пробачення.
Карпуха так не любил украинских националистов, что не упускал возможности поиздеваться даже над их ни в чем не повинной мовой, хотя раньше, насколько я помню, он очень любил петь украинские песни. Ладно, подумал я, я найду ему такого здесь, в Киеве. Поспрашиваю по старым знакомым. Не иголку ведь искать.
Первый, к кому я поехал, был мой давний приятель - художник Серега Потусклов, активный участник оранжевого сумасшествия. Последнее время он много общался с националистами.
- Может ли нацык стать цивилизованным? - переспросил он меня, когда я ему рассказал о споре. - А зачем? Он и так цивилизованный.
- А разве могут цивилизованные люди русский язык приравнять к детской порнографии и ото всюду искоренять его, как какой-то сорняк.
- Так сорняк он и есть. Ведь государственный у нас украинский – он объединяет нацию, а единая нация, это как сжатый кулак.
- Погоди, а как же права человека?
Потусклов засмеялся.
- В жизни бывают ситуации, когда права человека нужно нарушать ради его же блага. Например, если я возьму тебя сейчас одной рукой за волосы и изо всех сил ударю коленом в пах, будет ли это нарушением твоих прав?
- Конечно.
- А теперь представь - те же действия, только на Днепре, когда ты тонешь и судорожно вцепился в своего спасителя, топя его самого и мешая ему тебя спасать. Скажи - ради твоего спасения, тебя можно между ног хорошенько двинуть и больно за волосы потянуть? (Это, кстати, чтоб ты знал, совет из «Инструкции по спасению на воде».) Так вот, будет это нарушением твоих прав?
- Нет.
- То-то же, - многозначительно поднял указательный палец художник. Его палец был цветной, весь в пятнах акварели и гуаши, но заметно преобладал коричневый. – Вот так и с русским языком.
- Логично, - сказал я. – Только тогда Украину переименуйте в Титаник. Чтоб все получили статус утопающих. И объясните миру, почему вместо спасательных кругов, вы бросаете людям украинские словари, причем, стараясь попасть по голове.
- Не согласен с твоим сравнением, я по гороскопу – «весы». И я умею всё логически уравновешивать, а ты нет.
- Понятно, больше вопросов нет, - ответил я, и уже уходя, добавил. – А знаешь, я недавно прочитал, что «весы» - единственный из всех знаков Зодиака, который не живой и не имеет мозга.
После художника я отправился на книжный рынок Петровку. Там торговал книжками мой второй товарищ – Гера Полуэктов. Мы с ним в одном дворе росли.
- Люди, конечно, равны, – сказал Гера, поправляя очки, - какие могут быть вопросы? Но. Есть такое понятие – историческая справедливость. Например, если русские устроили голодомор и геноцид, то они должны за это отвечать или, как минимум, извиниться.