Зато обстановка начала быстро меняться. Койка втянулась в стену, вместо неё из пола выдвинулся странный гибрид зубоврачебного и гинекологического кресла. Когда я рассмотрела скобы креплений на подлокотниках, подпорках для ног и где-то в области шеи, мне категорически расхотелось продолжать этот эксперимент. Но снисхождения ждать не приходилось, и оставалось только надеяться на порядочность доктора, что он не обманул меня с программой дальнейших исследований. И я ему верила. Конечно, всё произошедшее могло быть отрежиссированным спектаклем, но зачем? В это кресло меня можно было запихнуть и без добровольного согласия; не для красоты же там кандалы приделаны.
Когда кресло обросло непонятными матовыми белыми пирамидками и хрустального вида сферами с клубящейся внутри мутью, я держалась нормально, а вот когда из пола выдвинулись два белых толстых щупальца, похожих на шланг от душа, с трёхпалыми манипуляторами на концах, у меня затряслись коленки.
Но тем не менее я заставила себя держаться в вертикальном положении, и когда Исикава потянул меня к пыточному приспособлению, покорно повиновалась.
— Присаживайтесь, кириа.
— Называйте меня Ольга, ладно? — со вздохом попросила я. Во-первых, этот мужчина был раза в два меня старше, а, во-вторых… я всегда любила своё имя, так почему не послушать перед смертью хоть что-то приятное?
— Хорошо, — с лёгким удивлением согласился японец. Кажется, у этой нации обращение по имени означает определённую степень близости, едва ли не дружбу. Или я путаю?
Какая всё-таки каша в голове! Некоторые вещи помнятся отлично, а некоторые расплываются, причём вне зависимости от важности. Может, это связано с тем, когда то или иное знание было почерпнуто? Поздние, как и воспоминания, подёрнуты дымкой, а ранние ясно видны? Ладно, мне же обещали вернуть память. Надеюсь, в этих воспоминаниях будет хоть что-то светлое, а не только откровенные гадости, которые предчувствует мой детектор неприятностей, расположенный пониже спины.
При помощи Исикавы я устроилась в кресле. Оно оказалось неожиданно удобным, само подстроилось под все выпуклости и вогнутости организма. Я наконец-то вспомнила и оценила по достоинству ещё одно благодеяние доктора: предоставленную мне длинную свободную робу из какой-то плотной немнущейся белой ткани, на ощупь похожей на чистый лён. Предоставленная возможность прикрыть наготу грела душу. Представляю, что было бы со мной, окажись я в этом кресле в том виде, в каком очнулась! Психологический комфорт штука такая; понимаю же, что защитить меня эта роба ни от чего не сможет, но всё равно чувствую себя уверенней и спокойней.
— Это чтобы вы не выпали и не навредили себе, — пояснил доктор, закрывая фиксирующие браслеты. Они обхватывали конечности плотно, но дискомфорта не доставляли. — Мы погрузим вас в состояние, близкое к сомнамбулическому, и возможны какие-нибудь рефлекторные неконтролируемые жесты. Или, чего доброго, вы выпадете из кресла, прерывая контакт, а это очень опасно. Так, позвольте, — он аккуратно приподнял мою голову с подголовника, собрал волосы наверх и закрепил на горле ещё одну фиксирующую конструкцию, напоминающую широкий шейный корсет. Плотно облегая с боков и под ушами, он совершенно не давил на горло и позволял свободно дышать. — Для той же цели, — пояснил Исикава с извиняющейся улыбкой. — Головой вертеть тоже очень опасно.
После этого на голову мою была надета… корона? Диадема? На прибор эта ажурная вещь не походила совершенно. Широкий резной обруч из очень похожего на серебро материала плотно обхватил голову, но тоже совсем не мешал.
— Понимаю, что это трудно, но постарайтесь расслабиться, будет легче. Хотя бы поначалу, — он тепло улыбнулся и ободряюще сжал мне плечо. Или он гениальный психолог и актёр, или действительно за меня переживал. Я предпочла поверить во второе, и даже сумела улыбнуться в ответ и выдавить:
— Постараюсь.
— Всё будет хорошо, Ольга. Всё под контролем.
И он вышел, оставляя меня в одиночестве. А потом навалилась темнота.
Гулкая, жадная, голодная, она кружила вокруг, выбирая место для удара. Я кричала, звала на помощь, но никто не приходил; только темнота омывала руки и заглядывала в рот. Она казалась кошкой, играющей с полудохлой мышью, которой была я.
Потом из темноты посыпались образы. Стремительно пролетела передо мной вся недлинная жизнь: детство, школа, институт, первая работа, вторая работа, третья, смерть мамы, и опять работа. Бесконечные разъезды, притупившие боль потери и вернувшие вкус к жизни. Лица немного повзрослевших, но почти не изменившихся однокурсников — десять лет выпуска. Предложенная кем-то идея отдохнуть на природе, в пещере возле города.