А вот с кем — касается и Еремеева, и Захарова, и даже Шестакова. Впрочем, Шестаков уже определился. Он отошел наконец от
Расти закрыл окошко «Потребтехника» и снес.
Осталось единственное окошко — «Неушевы». Неушевы сейчас, скорее всего, сидели за столом и были, скорее всего, почти счастливы — насколько это возможно. Все — Гульшат, Айгуль, Вилада, Сабир-абый и Мыраубай, конечно. Это было не совсем правильно, сорок дней все-таки. Но они почитают завтра, Расти слышал. Надо тоже почитать, подумал Расти.
Завтра. Вернее, послезавтра, когда дома буду. Пусть душе Фирая-апы будет спокойно. Она была очень красивой, очень доброй, очень хорошей женщиной, очень счастливой и очень несчастной.
Незнакомая мне девочка Юля, говорят, тоже была красивой, доброй и хорошей и не успела стать ни счастливой, ни несчастной, ни, по большому счету, женщиной. Пусть успеет, как-нибудь. Пожалуйста. За это почитаю тоже.
Расти закрыл последнее окошко, подумал и почти уже снес его навсегда. Помедлил.
И тут накрыло. Страшно, до судороги, до срыва ногтей и лопанья кожи захотелось зажмуриться и заорать, затопать и выдавить из себя, как гной, нагромождение последних дней, скомканную паутину комбинаций, отношений, диалогов, людей и ролей, бессонные ночи, словно прихватившие каждую мышцу оберточной бумагой, пульсирующую боль в проткнутой ноге и глухой ужас отлично продуманных, структурированных и постоянно караулящих рядом с бровью ответов на вопрос «А если попадусь?». Что будет с ним, с женой, с сыном, с жизнью, на которую давно плевать, но на которой висит слишком много дорогих обременений?
Пускать эти ответы в голову нельзя — захлебнусь и сгину. Топать и орать нельзя — удивятся и успокоят. Даже жмуриться нельзя — могут запомнить. А меня нельзя запоминать. Меня нельзя узнавать. Меня нельзя поймать.
Я сейчас сдохну.
Нет не сейчас. Рано. У тебя еще плечо не сформировалось. Терпи. Сейчас все пройдет. Не может не пройти. В Турфане прошло, и в Герате прошло, и в Пули-Чархи, и в Скрабсе, и везде. Здесь тоже пройдет. И я буду жить дальше, раз уж должен сыну и жене. Что бы и кто бы себе по этому поводу ни думал.
Расти снес последнее окошко и открыл глаза.
— Что-нибудь еще желаете? — спросила милая девочка с узенькой серебристой табличкой «Эльвира» на груди.
— Нет, спасибо, дочка, двадцать лет такой вкусноты не ел, — честно ответил Расти по-татарски, запнулся, потому что забыл, как будет «счет». Улыбнулся и показал, что пишет.
Девочка улыбнулась в ответ, убежала и тут же вернулась с папочкой. Милая какая.
Расти положил деньги вместе с хорошими чаевыми — так, чтобы в Москве извести остаток рублевой наличности одним ужином, — и уже с открытыми глазами проскакал по всем квартирам, улицам, девайсам, зельям и вещам, с которыми имел дело в Чулманске. Все было вычищено, закрыто, разобрано, слито и выброшено по разным бакам — ну, кроме шапки. Шапку получил… Как его… Все, забыл. Ладно, это не в счет.
У Расти остались два телефона да пустой портфель с пирамидкой чак-чака. В Киеве сгрызу, перед последним переодеванием и сменой документов, подумал он, закрыл глаза и вздохнул.
Расти затрясло — от жуткой усталости, от сброшенной с плеч наковальни, от дикой свободы чувств, мыслей и движений.
Так и палимся, между прочим.
Терпи, скомандовал он себе. Немного осталось.
Расти открыл глаза, дождался, пока Соболев выскочит в туалет, улыбнулся Эльвире и, старясь не хромать, прошел в зал досмотра.
ГЛАВА 3
Пациентка Ю. Большакова, 24 года, проникающее огнестрельное ранение головы, поражение правой височной доли мозга, контузия ствола мозга, многооскольчатый перелом правой височной кости. В РАотд с 25.10, прооперирована 25.10 и 30.10.
С момента госпитализации в сознание не приходила.
Состояние стабильно тяжелое, сознание кома-2, гемодинамика стабильна, АД 120/70, Ps 97, Sp02 100 %, t 37.8, диурез в норме. Проведена нехирург. санация легких (предыдущая — 25.11).