И с каждым днем все сильнее и сильнее заманчивые мечты одолевали его: что, если попытать счастья в индийской стороне? Казалось обидным возвращаться на далекую Родину с самого порога Индии.
Когда Али-Меджид вновь спросил его, как он думает распорядиться своим богатством, Афанасий взглянул ему прямо в глаза и тихо сказал:
– Хочу в Индию ехать. Что посоветуешь?
– Хорошо придумал, – сказал самаркандец. – Поезжай, посмотри далекие земли. Успеешь вернуться на Русь. Только помни: индийские мусульмане все время ведут войны с неверными и не терпят ни индуистов[75]
, ни язычников[76], ни христиан. Но ты за персиянина сойдешь: язык и обычаи персидские ты знаешь.– А Юша? – спросил Никитин.
Али-Меджид засмеялся:
– Юша еще лучше тебя может прикинуться персиянином! Его Хаджи-Якуб всему обучил, пока мы через Персию ехали.
И в самом деле, дальняя дорога сильно изменила Юшу: он очень загорел, вытянулся, повзрослел, стал расторопным и подвижным. Парень ловко сидел в седле, умел навьючить коня, научился стрелять из лука.
Говорил он по-персидски свободно, знал множество мелких, но очень важных правил персидской жизни: что в доме неприлично сидеть без шапки, но обязательно надо снять обувь; что в гостях надо ждать, пока хозяин начнет есть, и следить, когда он кончит; что в Персии зовут человека, поворачивая ладонь к нему и помахивая пальцами – совсем так, как на Руси гонят прочь. И многое, многое другое.
Долго беседовал Никитин с Али-Меджидом. Самаркандец советовал ему, какие товары везти на продажу в Индию.
Однажды ночью Али-Меджид разбудил Никитина:
– Вставай, друг, вставай скорей! Счастье пришло.
– Что случилось? – спросил Афанасий.
– Вставай скорей! Говорю – счастье пришло. Богатый купец умер, а у него были кони из Арабистана.
– При чем же тут я? – все еще не понимал Никитин.
– После поймешь. Говорю – идем скорей!
Никитин не стал больше расспрашивать.
Он знал, что зря Али-Меджид не пришел бы к нему ночью.
Он быстро оделся и пошел с самаркандцем, а по дороге узнал от него, что, согласно обычаям Ормуза, часть имущества умершего купца переходит властям города. Начальник стражи взял свою долю, но он боялся, что правитель города отберет у него лучших коней. Вот он и решил тут же ночью продать двух коней умершего купца.
– Он дешево продаст, – закончил свой рассказ Али-Меджид, – утром у него их отнять могут. Одного коня брат берет, а другого ты себе возьми.
Они быстро добрались до караван-сарая, где умер аравийский купец. Их, видимо, ждали. По знаку Али-Меджида стражник повел их к коновязям, и при свете луны Никитин увидел такого арабского жеребца, о котором мечтал лишь во сне, – белого, сухого, ловкого и порывистого, с маленькой злой мордой и мягкими розовыми губами.
Молча стоял Афанасий перед жеребцом, пока Али-Меджид не тронул его за плечо:
– Берешь коня?
– Как же не взять? Конь-то какой! – восхищенно сказал Никитин.
Утром он весело объявил:
– Ну, Юша, собирайся в путь-дорогу! – и рассказал о своей ночной покупке.
Юша был счастлив. Ему уже надоело в Ормузе.
По совету Али-Меджида Никитин оделся персиянином и назвался Хаджи-Юсуфом из Хорасана. Юше дали имя Али.
Грузиться на корабль пришлось ночью: Афанасий боялся, что днем кто-нибудь узнает белого коня, которым все любовались в конюшне купца.
Еще днем Никитин побывал на корабле. Из Ормуза в Индию плавали на невысоких судах с одним парусом. В Индии железо было очень дорого, поэтому судно сбивали без гвоздей. Доски прикрепляли деревянными клиньями или перевязывали канатами. На судне кроме Никитина ехало еще пять персов-купцов со своими конями. Заблаговременно на корабль погрузили ячмень, но потом принесли полдюжины конских шкур с хвостами.
– Зачем в Индию шкуры конские везут? – спросил Афанасий у корабельщика Махмуда.
– Кто везет коня в Индию, тому индийские владыки дают скидку с пошлины на другие товары, что он привезет с собой.
– А зачем же шкуры везти? – ничего не понял Никитин.
– А если конь в море издохнет? – лукаво улыбнулся Махмуд. – Чтобы купцы не несли убытки, за издохшего коня, как за живого, они получают скидку с пошлины. Нужно только сдать властям его шкуру. Вот и придумали ормузские купцы скупать за бесценок в Персии шкуры павших лошадей и везти их в Индию.
Никитин только головой покачал – так удивили его купеческие хитрости.
Вечером Афанасий с Юшей провели жеребца по ормузским улицам. Али-Меджид помогал им. Подкупленная стража пропустила их через ворота. В темноте подошли они к берегу, по сходням свели жеребца на судно, где стоял уже десяток коней.
– Прощай, друг! Попадешь в Самарканд – дорогим гостем будешь… Юша, Афанасия слушайся, он у тебя вместо отца, – сказал Али-Меджид на прощание.
– Прощай, милый человек! – сказал Никитин. – Вовек твоего добра не забуду. Утешил и призрел[77]
ты меня на чужбине.– Ничем не смогу заплатить долга жизни! Счастливый путь!
Ветер надул парус. Корабль поплыл в Индию.
В Индии
Индийская ночь
Еще сквозь сон услышал Афанасий ржание. Где-то поблизости, заливаясь, ржал конь. Не сразу понял Никитин, где он, что с ним.