- Очень приятно, пан Якоб. - Старик был швейцаром, гардеробщиком, или еще кем-то в этом роде, Ворачек не разбирался в таких тонкостях, и, про себя, присвоил ему чин дворецкого. Выправка глуховатого служаки никак не позволяла назвать пана Якоба лакеем. - Вот что хотел спросить: вы, как я понимаю, весь вечер здесь? И всех, кто, к примеру, на второй этаж поднимался, или из дома выходил, видели, так?
- Так точно. Только никто не выходил, и гости, и из прислуги все, стало быть, на месте.
- Что ж, ладно, значит, мы с вами еще поговорим, хорошо?
- Как скажите, господин полицейский.
А разговаривать ни с кем не хотелось. Сыт был Ворачек такими разговорами. Но раз уж так случилось, что имеются и свидетели и подозреваемые, и никто никуда не скрылся, придется говорить, выспрашивать, угрожать и любезничать. Ох, как тяжело общаться с людьми, полагающими сутью твоей профессии сование носа не в какие-то там чужие, а в их личные дела. Да еще, и сведется все, скорее всего, к одному: "А скажите, уважаемый, так это вы застрелили покойного? Не вы, тогда кто?" Главное "кто", с "зачем" и "почему" сложнее, иногда на эти вопросы и сам убийца внятно ответить не может. С тех же пор, как вошли в моду теории господина Фрейда, рассуждать о мотивах, имеет смысл только в случаях с уличным ограблением или взломанным сейфом. Собственно, сами теории знаменитого профессора инспектор воспринимал не иначе как издевательскую шутку над умниками, берущимися судить о скрытых побуждениях и причинах человеческих поступков. Но, с другой стороны, поди разберись, как оно там на самом деле? И не от того ли, что мамаша в младенческом возрасте одевала господина Н в девичьи платьица, подозреваемый и задушил свою экономку? Бред?
Как бы там ни было, Ворачек привык рассуждать только о фактах, или хотя бы о том, что можно было принять за факты, в крайнем случае, о том, что кто-то пытается выдавать за факты. Занятый такими мыслями инспектор толкнул внутрь дубовую дверь кабинета.
Да, к этому моменту, бесспорным было лишь то, что хозяин дома, пан Франц Майер, владелец оптовой конторы по продаже канцелярских товаров застрелен и до сих пор лежит на ковре, а сам Ворачек отнюдь не уверен в том, что теперь, пусть и небольшое, пятно крови удастся вывести со светлого ворса. Все остальное находилось в области свидетельских показаний, то есть только чуть больше соответствовало действительности, чем прогноз погоды в вечерних газетах, или предсказание известной прорицательницы мадам Вивьен.
Теперь, сидя в кресле и изо всех сил борясь со сном, инспектор вертел в руках листки бумаги, исчерканные тем, что, по-видимому, должно было изображать записи его бесед со здешними обитателями и гостями. По показаниям выходило следующее: покинув праздничный стол, пан Майер поднялся к себе, где и имел неосторожность быть застреленным. Как именно это произошло, сообщить никто не пожелал, причем каждый из присутствовавших знал, включая и гостей, и прислугу, что в нижнем ящике стола пана Майера храниться пистолет его жены, однако...
Первой ничего не смогла сообщить супруга покойного. Женщина, на вид тридцати двух - тридцати пяти лет, рост и сложение среднее, лицо овальное, полное, брови дугообразные удлиненные... кхе... Вот же дурацкая привычка - мерить приятную дамскую внешность подобным образом. Красивая шатенка под тридцать, с неплохой фигурой. Любой мужчина описал бы ее именно так. В кабинет Ирена не заходила, она поднималась в спальню за аспирином. Ничего особенного не заметила и занимала ее в тот момент только головная боль. Из разговора с ней инспектор вынес впечатление того, что госпожа Майер растеряна и подавлена, а голова у нее все еще болит. Зачем он вынес это впечатление, Ворачек не представлял, для протокола оно было абсолютно ни к чему.
Катарина. Это, значит, племянница убитого. Девчонке - лет девятнадцать, ну, может быть двадцать. Даже сейчас она пыталась играть этакую целеустремленную, уверенную и вполне себе самостоятельную барышню. Получалось не очень, девица была слишком расстроена и сидела перед инспектором, нервно перебирая пальцами платок, скорее, с видом отличницы, неожиданно вызванной к директору. Нет, она не слышала звук выстрела, да его и никто, кажется, не слышал, "спасибо" ковру и тяжелой обитой кожей двери кабинета. С дядей они говорили о том, что никого постороннего касаться не может. Нет, они не ссорились. Никаких тайн, просто, рано или поздно, предстоящее ей замужество - это только ее дело, ну, и одного человека. И ей почти удалось убедить дядю, несмотря на его вспыльчивость и упрямство. Что? Ящик с пистолетом? Нет, дядя его никогда не запирал, а разве положено запирать?
Якоб, этот, пожалуй, мог считаться самым полезным источником информации. Старику, со своего стула у гардеробной, была отлично видна лестница. С его слов Ворачек знал, кто и когда поднимался на второй этаж дома, где кроме кабинета еще располагались спальни и библиотека.
- А поднимались, стало быть, только эти четверо, точно, больше никого не было? Вы уверены? Незаметно проскочить никто не мог?