Это место, служившее не только лабораторией, но и зверинцем, имело незабываемый вид. Первый взгляд на него произвел такое впечатление, что воспоминание навсегда осталось со мной в ряду тех, что при обращении к ним неизменно проявляются подобно еще влажным чернилам свежего оттиска гравюры.
В безупречном порядке того рода, в котором теряется всякая срочная работа, среди всевозможных научных аппаратов и инструментов, как классических, так и вчера изобретенных — ибо новой науке нужны новые инструменты, — располагались клетки, аквариумы и населявшие их существа: голуби, канюки, рыбы, рептилии, змеи, амфибии. Голуби ворковали; канюки молчали, не произнося ни слова, возможно из страха вызвать упреки и обвинения в недостаточной канючности. Какая-то лягушка, сбежавшая из своей банки в порядке крайней недисциплинированности, очумело прыгала перед посетителем, опасаясь, как бы ее не приласкали подошвой башмака. Черепаха топала важно и тяжеловесно, с упрямой целеустремленностью, более характерной для нее, чем пустой энтузиазм, по вынужденно кривому маршруту в обход различных препятствий; она стремилась неустанно к своей цели, как одержимая, наслаждаясь спокойствием, которое обеспечивали ей одновременно чистая совесть и прочный панцирь{3}
.Работа Марея включала в себя чтение лекций и написание статей по сердечно-сосудистой системе, и его усилия получили признание французского ученого сообщества; за короткое время Марей был избран в Академию, получил несколько преподавательских и, наконец, профессорскую должность. К 1870 г. он достаточно разбогател, чтобы купить дом неподалеку от итальянского Неаполя, где можно было с удобствами продолжать исследования в зимние месяцы. С годами ученый получал все большее признание своей работы и все больше ресурсов на ее продолжение.
Но в чем же состояла эта работа? Марей рассматривал движение как ключ к пониманию природы, поскольку все на свете — атомы, планеты, лошади, люди — находится в движении и подчиняется одним и тем же физическим законам. В отличие от многих его коллег-физиологов, Марей не считал, что живые существа обладают какой-то особой «жизненной силой», не подчиняющейся законам природы. Ученый, который всегда оставался инженером-механиком, был убежден, что в живых существах можно разобраться при помощи тех же самых методик, что используются в физических науках. Он осторожно писал: «Без сомнения, однако, между явлениями жизни существуют многочисленные связи; и мы сумеем добраться до их открытия более или менее быстро в зависимости от точности методов исследования, к которым прибегнем»{4}
.Пытаясь отыскать эти многочисленные взаимосвязи, Марей разрабатывал инструменты, подобные его же сфигмографу, изобретенному в 1860 г. и способному вычерчивать график изменения кровяного давления человека во времени. Марей хотел найти способы точно вычерчивать и измерять как все внешние движения животных, так и внутреннюю деятельность. Его усилия в этом направлении оказались исключительно успешными. Для нас, пожалуй, наибольший интерес представляют его исследования, связанные с движением животных. Для человека и лошади он придумал набор пневматических трубок, которые шли от ног бегущего существа к ручному прибору, куда передавалось давление воздуха при отталкивании ногой от земли. Устройство записывало, в какие моменты и как долго каждая нога существа оставалась в контакте с грунтом.