Утро было свежее и прохладное, море немного успокоилось, и Ева без содрогания подумала о завтраке. Они поели в каюте, потом, с помощью Адриана, она кое-как привела себя в порядок, и они поднялись на палубу. Теннисный турнир уже начался — на радость нескольким кинолюбителям; но большинство пассажиров, словно забытые в креслах тюки, маялись перед подносами с нетронутой едой.
Партнерша Адриана — они играли первую партию — была изящно ловкой и беспардонно излучала здоровье. Ее матовая кожа как бы светилась изнутри даже явственней, чем накануне. В перерыве между сетами к ней подошел старший помощник капитана, а люди, которых она еще вчера не знала, по-приятельски называли ее Бетси. Она была принцессой рейса, отрадой для скучающих взглядов.
Но Еве эта пара не доставляла радости, и она подняла глаза вверх, на неустойчивое — из-за качки — небо и чаек, прижимавшихся к радиомачте. Почти все их попутчики со своими кинокамерами, которые они выволокли, как только начался турнир, а теперь не знали, что, собственно, ими снимать, выглядели глуповато и суетливо, но матросы, красившие шлюпбалки, казались ей спокойными, усталыми и симпатичными — они, вероятно, тоже хотели, чтобы этот рейс побыстрее закончился.
Вскоре к ней подсел Баттеруорт.
— Врач оперирует одного из стюардов. Представляете себе — при этакой качке?
— Оперирует? Почему? — спросила она равнодушно.
— Аппендицит. Они были вынуждены начать операцию прямо сейчас, потому что ожидается ухудшение погоды. Из-за этого и маскарад перенесли на сегодняшний вечер.
— Господи, несчастный человек! — воскликнула она, сообразив, что это, вероятно, стюард, который сидел в их каюте.
Адриан демонстрировал обходительность и заботливость к партнерше.
— Простите!.. Вы не ушиблись?… Нет-нет, это я виноват… Советую вам накинуть пальто — так недолго и простудиться…
Матч закончился, и они выиграли. Разгоряченный и доброжелательный, он подошел к Еве.
— Как ты себя чувствуешь?
— Ужасно.
— Победители заказывают выпивку, — проговорил он извиняющимся тоном.
— Я тоже пойду в бар, — сказала Ева, приподымаясь; но приступ головокружения заставил ее снова сесть.
— Ты уж лучше побудь пока тут. Я пришлю тебе чего-нибудь выпить.
Она заметила, что на людях он держится с ней чуть скованней, чем раньше.
— Ты вернешься?
— Конечно, через несколько минут.
Все пассажиры спустились в бар; только по мостику, привычно сохраняя равновесие, расхаживал помощник капитана. Когда ей принесли коктейль, она через силу выпила его и почувствовала себя немного лучше. Чтобы развлечься, она попыталась вспомнить их жизнерадостные планы — уютная маленькая вилла в Бретани, дети учат французский; больше ей сейчас ничего не припоминалось — уютная маленькая вилла в Бретани, дети учат французский — она повторяла эти слова снова и снова, пока они не стали такими же пустыми и бессмысленными, как бескрайнее белесое небо. Она вдруг забыла, куда и зачем они плывут, их путешествие стало бесцельным, ненужным и случайным, ей страстно хотелось, чтобы Адриан, всегда такой отзывчивый и нежный, поскорее вернулся и успокоил ее. Кажется, они решили уехать на год из Америки в надежде вновь обрести ту небрежную юную уверенность, ту способность жить изящно и легко, которая покидает людей вместе с юностью…
День, сырой и сумрачный, уныло тянулся, палуба была почти безлюдной, шатающееся мокрое небо толчками валилось вниз. А потом вдруг как-то сразу стало пять часов, и они уже опять сидели в баре, и мистер Баттеруорт рассказывал ей свою жизнь. Она выпила много шампанского, но ее все равно мутило от качки, словно ее душа с помощью морской болезни пробивалась сквозь густые пары алкоголя к нормальной жизни.
— Когда я вас увидал, я понял, как выглядели греческие богини, — сказал ей Баттеруорт.
Ей было приятно, что, увидев ее, он понял, как выглядели греческие богини, — но где пропадал Адриан? Он ушел с мисс Д'Амидо на носовую палубу — «окунуться в океанские брызги». Ева услышала, что обещает Баттеруорту достать свои краски и нарисовать на его манишке Эйфелеву башню для сегодняшнего маскарада.
Когда Адриан и Бетси, омоченные океанскими брызгами, с трудом открыли плотно припертую ветром дверь на прогулочную палубу, они оказались в желанном затишье и, одновременно остановившись, повернулись друг к Другу.
— Что ж… — начала мисс Д'Амидо — и умолкла. Но он, не решаясь заговорить, неподвижно стоял спиной к борту и смотрел на нее. Она тоже молчала, потому что не хотела быть первой; несколько мгновений ничего не происходило. Потом она шагнула к нему, и он обнял ее и поцеловал в лоб.
— Вам просто жалко меня, я знаю. — Она всхлипнула. — Вы просто очень добрый.
— Я чувствую себя околдованным. — Его голос прерывался.
— Тогда поцелуйте меня.
На палубе никого не было. Он мимолетно склонился к ней.
— Нет, по-настоящему.
Давно он не прикасался к таким юным, таким невинным губам. Солоноватые брызги, словно слезы о нем, застыли на ее фарфоровых щеках. Она была свежа и непорочна, но в ее глазах таилось неистовство.