Она стояла на одной ноге, и лицо у нее было сморщено, будто она вот-вот заплачет. Я обняла ее одной рукой и усадила на невысокую ступень крыльца.
– Со мной все в порядке, – пробормотала она. – Меня просто убивает, что все кругом так таинственно и непонятно. И это так ужасно – смерть Питера и все остальное. Он... он... – Она подавила всхлип. – Не обращайте на меня внимания... Просто папа стал каким-то бешеным. Может, он и всегда таким был, только я не замечала. Он нес всякую чепуху – будто Анита и ее отец убили Пита из-за денег, будто, мол, Пит сам во всем виноват, он даже как будто радовался его смерти. – Она сглотнула и провела рукой по носу. – Папа ужасно переживал, что Питер, как он считал, позорит честь семьи, но на самом деле не было ничего подобного – даже если бы Питер стал профсоюзным лидером, он, несомненно, достиг бы большого успеха в своем деле. Он любил рассчитывать все заранее, такой уж он был человек, рассчитывал все заранее, а затем стремился добиться намеченной цели. – Она всхлипнула. – И я люблю Аниту. Теперь я, наверное, никогда больше ее не увижу. Иногда, когда мамы и папы не было в городе, она и Пит брали меня с собой куда-нибудь поужинать.
– Ты знаешь, что она исчезла? – спросила я. – Ты не знаешь, где бы она могла укрыться?
Она посмотрела на меня встревоженными глазами:
– Вы думаете, с ней что-нибудь случилось?
– Нет, – ответила я с уверенностью, которой не чувствовала. – Я предполагаю, что она просто сильно испугалась и поэтому спряталась.
– Анита – удивительная девушка! – сказала она серьезным тоном. – Но мама и папа отказывались даже встретиться с ней. Вот тогда-то, когда Питер и Анита подружились, папа и стал вести себя как-то странно. Даже сегодня, когда явилась полиция, он не верил, будто арестовали убийцу. Говорил, что это дело рук мистера Мак-Гро. Это было просто ужасно. – Сама того не сознавая, она сделала гримасу. – Все это какой-то кошмар. Никто даже не думает о Пите. Мама думает лишь о соседях. Отец бесится. Я единственная, кто переживает его смерть. – По ее лицу покатились слезы, и она даже не пыталась их остановить. – Иногда мне кажется, что это папа убил Питера в приступе бешенства.
Это опасение, очевидно, сильно ее угнетало. Высказав наконец его, она забилась в прорвавшихся рыданиях. Я сняла свой жакет и завернула им ее плечи. Затем прижала ее к себе и стала ждать, пока она выплачется.
За спиной у нас открылась дверь. Появившаяся в проеме Люси уставилась на нас хмурым взглядом.
– Ваш отец хочет знать, куда вы подевались, и он не хочет, чтобы вы болтали с детективом.
Я поднялась со ступени.
– Почему вы не отведете ее в дом, не завернете в одеяло и не дадите попить чего-нибудь горячего; она очень расстроена всем случившимся и нуждается в заботе.
Джилл все еще дрожала, но перестала рыдать. Легкая улыбка осветила ее заплаканное личико, когда она вернула мне жакет.
– Со мной все в порядке, – шепнула она.
Я достала из кошелька визитную карточку и вручила ее Джилл.
– Если я тебе понадоблюсь, позвони мне, – сказала я, – в любое время дня и ночи.
Люси поспешно увела ее в дом и закрыла дверь. Я и в самом деле могла скомпрометировать их своим видом – хорошо, что соседи не видели меня сквозь деревья.
Плечи и ноги у меня вновь разболелись, и я медленно побрела к своей машине. В правом переднем крыле у моего «шеви» была небольшая вмятина – кто-то задел меня своим бампером в прошлогоднюю снежную бурю. «Альфа», «фокс» и «мерседес» были все в безукоризненном состоянии. Мы с моей машиной были как две сестры, в одном классе, тогда как семейство Тайеров скорее ассоциировалось с гладким, без единой вмятинки «мерседесом», с другим классом – иначе говоря, с людьми из роскошных пригородов. Из этого напрашивался определенный вывод. Например, такой: жизнь в городе вредна и для людей и для автомашин. Неглупая мысль, Вик!