Кроме адреналина, росту давления способствует также преднизолон – сильнодействующий гормональный препарат. Преднизолон был изобретен еще в 1948 году и теоретически мог быть использован для отравления Сталина. Однако это лекарство обладает исключительно резко выраженным горьким вкусом. Даже 2–4 миллиграмма преднизолона, добавленных в пищу, делают ее практически несъедобной, тогда как для более или менее заметного повышения давления Сталину необходимо было «скормить» в десять раз больше.
Но даже если допустить, что необходимый препарат и был найден, ни один фармацевт или врач не мог бы рассчитать дозу таким образом, чтобы гарантировать наступление инсульта. Попытка отравления запросто могла ограничиться у Сталина головной болью, недомоганием или гипертоническим кризом. Но, и гарантировав инсульт, нельзя было предугадать – в какой форме он будет протекать и какие центры мозга окажутся поражены. Перенеся инсульт, Сталин вполне мог сохранить способность говорить, ибо полная потеря речи далеко не всегда сопровождает кровоизлияние в мозг.
Если уж говорить об «убийстве давлением», то гораздо логичнее было бы подсыпать Сталину лекарство, способствующее его резкому понижению. Как известно по классическому в наши дни примеру клофелина, такие препараты в сочетании с алкоголем вызывают потерю сознания (коллаптоидное состояние), что без своевременной медицинской помощи нередко приводит к гибели человека.
Вполне вероятно, что возникновение версии об «убийстве давлением» являлось своеобразным отголоском «дела врачей», которое тогда произвело на общество потрясающее впечатление, однако в наши дни ее несостоятельность совершенно очевидна.
Как косвенное доказательство причастности тех или иных лиц к убийству Сталина зачастую приводится также описание их поведения во время болезни и после смерти вождя. В частности, сын Хрущева Сергей вспоминал:
Вокруг этого эпизода возникла целая теория о том, какие страшные тайны могло хранить такое равнодушие Хрущева. А между тем решительно ничего удивительного, тем более подозрительного в его поведении не было. Хрущев ведь был не Татьяной Лариной и не юношей-студентом, а старым, травленым политическим волком. Ему просто некогда было горевать в связи со смертью вождя. Хрущев обязан был воспринимать уход Сталина прежде всего как фактор политики и оценивать его с точки зрения личной ответственности применительно к решению тех задач, что стояли теперь перед партией, страной и народом.
Отдельный пласт среди слухов, возникших вокруг смерти вождя, составляют высказывания бывших соратников Сталина на тему «это я его убил». Вот только некоторые из них:
Убежден, что все это – пустая болтовня, приспособленчество и кампанейщина. Когда был жив Сталин, указанные лица наперебой оспаривали свое первенство в реализации сталинских идей и право именоваться верными учениками вождя. После ХХ съезда все перевернулось с ног на голову – теперь каждый из них начал ставить убийство Сталина себе в заслугу. Даже «От Ильича до Ильича» не побрезговал гавкнуть на мертвого льва. Отношение к Сталину после ХХ съезда стало для его соратников своеобразной «проверкой на вшивость», на элементарную порядочность. Молотов, Каганович, Ворошилов – сложные, но достойные люди – эту проверку выдержали.
Без Сталина