И опять
сработал закон парных случаев. Не успел я вернуться из Парижа, как улетел в наш город Пермь. Пожалуй, только количество букв в названии этих двух городов и начальная буква “П” их объединяют. Кстати, в Перми мне рассказали забавную историю. Впрочем, в ее достоверности я не уверен. Вот она. Один известный московский дизайнер (мне называли даже его фамилию) предложил при въезде в город поставить арку в виде этой самой буквы “П”. А что? Это и ворота, и окно, и порт, и мост… Да мало ли ассоциаций может возникнуть. Но у кого-то эта идея вызвала однозначные и совсем не хорошие параллели. Человек этот, воспринимающий мир через призму своих комплексов, напомнил мне героя старого армейского анекдота, который все время думал об одном и том же. После этого рассказа буква “П” стала периодически всплывать в моем сознании. Например, в меню ресторана при гостинице, в которой я жил, было написано: “Яичница с томатами”. А где же, подумал я, родное для нашего уха слово “помидор”? Не из-за первой ли буквы это слово подвергли гонениям?В Перми я, кстати, получил несколько гастрономических удовольствий. Ел я там исключительно пельмени (“П”). Конечно же, под водочку. Пельмени с редькой и капустой; пельмени с телятиной и говядиной с капустой же; пельмени со щукой и с сальцом и пельмени с судаком. Но вершиной моего пельменного загула были пельмени с тестом из шпината со щукой. Все пельмени были маленькими, и все, что называется, hand made. Песня (“П”), а не пельмени.
Вспомнились мне в Перми пельмени советские, слипшиеся. Блекло-розово-белая пачка разрывалась, и оттуда вываливался замороженный комок. Один пельмень от другого отделить было практически невозможно. Они были “все вместе”! В этом прослеживалась мощь СССР. Все вместе и все в кипяток! Всплыли – вынимай! Это правило я хорошо запомнил. Что-то в нем было от утопленников. Но под водку те, советские, бесформенные пельмени шли тоже совсем неплохо.
Около пермского Театра оперы и балета стоит памятник Пастернаку (“ПП”). Внизу табличка – “От компании «ЛУКОЙЛ» в честь 80-летия пермской нефти. 2009 г.”. Смотрит Борис Леонидович на здание “ЛУКОЙЛа”. Здесь – без комментариев. “Я понял жизни цель и чту / Ту цель, как цель, и эта цель – / Признать, что мне невмоготу / Мириться с тем, что есть апрель…” Да, действительно, был апрель. И цель “ЛУКОЙЛа” была вполне понятна. А четверостишье в этом случае я бы закончил строчкой раньше: “Признать, что мне невмоготу…”
А в Театре оперы и балета я попал на премьеру (“П”) балета “Жизель” Лионской оперы. Героиня в постановке Матса Эка не умирает, а попадает в психиатрическую (“П”) больницу. “Вам это будет интересно, Андрей Георгиевич…” Это был намек на то, что я в прошлом психиатр. Действительно, такого наслаждения я давно не получал. Не шучу.
А в Пермской художественной галерее живут деревянные боги. Это уникальная пермская скульптура поражает (“П”) своей выразительностью и искренностью.
Небольшая очередь из бабушек на улице стояла в магазин с вывеской “Массажные кровати”. “Продвинутые бабушки”, – подумал я. А вот другая вывеска – в мою коллекцию “миров”. “Мир офисной мебели”. Вот уж в каком мире я никогда не хотел бы оказаться. Впрочем, и в “Мире паркета”, и в “Мире плитки”, и в “Мире обоев”, и даже в “Мире фанеры” не хотел бы оказаться.
Еще в Перми есть зоопарк с террариумом на территории кладбища при бывшем кафедральном соборе. Мой мозг, жадный до такого абсурда, звал меня туда, но ноги отказывались его слушаться.
Одна моя знакомая рассказала мне, как она в первую ночь в Перми, куда переехала из Петербурга жить к сыну, открыла окно в весну. И от чудовищного львиного рыка остолбенела, а у ее домашней кошки поднялась шерсть дыбом. Видимо, кошка услышала что-то знакомое из своего далекого кошачьего прошлого.
“Что это, сынок?” – “Не волнуйся, мама, у нас под окнами зоопарк”.
Из Перми я увозил в рюкзачке чугунного трехкилограммового Ленина, сидящего на чугунной же лавочке, купленного на рынке старья. Лоб у чугунного Ленина сильно увеличен и как бы нависает над нижней частью лица. Вождь в расстегнутом нараспашку пальто, в сильно укороченных брюках и в каких-то детских ботиночках развалился на лавочке.
Мой рюкзачок в аэропорту просветили. Спросили: “Что у вас там?” – “Там у меня Ленин, – ответил я. – Он маленький… Еще”. И меня с маленьким чугунным Лениным пропустили.
17 Иерусалимский синдром
Иудеям,
христианам и мусульманам, считающим себя крупными знатоками истории и религии, этим рейсом можно не лететь. Чтобы не губить свои нервные клетки, которые, как известно, не восстанавливаются. А оставшихся в меньшинстве с удовольствием приглашаю в полет.