В июле нас, курсантов, переместили в город Саарбрюкен, где разместили в бывшей конюшне. Почему отобрали именно нас? - Как оказалось, курсантов офицерского училища, согласно Женевской Конвенции, должны были приравнять к офицерскому составу, который освобождался от работ. Кроме того, после почти двухмесячного пребывания в сравнительно хороших условиях в Трире, хорошо окрепшие, мы могли бы сойти за неплохое пополнение для вермахта или частей СС. Но для этого, - гитлеровцы еще не рисковали нарушать международные соглашения, - необходимо было добиться нашего письменного добровольного согласия. Рано утром нас выгнали во двор и заставили построиться в длинные шеренги. Солдаты-автоматчики стали сзади и спереди. - Ахтунг! Ахтунг! - скомандовал немецкий офицер. Взял у стоявшего рядом адъютанта лист и стал читать. Толмач переводил на сербско-хорватский. Нам предлагалось подписать декларации, стопками лежавшие на столе, о добровольном согласии работать на Германию. Наступила тишина. Затем по шеренгам пронесся шепот. Из рядов шагнуло двое. Они подписали по бумажке, их похлопали по плечу и увели. Всё снова замерло. Офицер не выдержал, подскочил к крайнему курсанту и заорал на весь двор: - Унд ду? (А ты?)... Подпишешь или нет? Тот отрицательно мотнул головой и тут же получил удар кулаком. Потом офицер шагнул к следующему... И так десять часов: мы стояли, а они нас били. Только к вечеру, стреляя поверх голов из автоматов, пленных загнали обратно в конюшню. Еду в этот день не дали. Через несколько дней нас погрузили в вагоны и под конвоем доставили в штрафной лагерь, в город Сааргемюнд, в Лотарингии, аннексированной к Третьему Рейху.
Глава 2. "СОПРОТИВЛЕНЦЫ В КОРОТКИХ ШТАНИШКАХ"
Возможно, история эта покажется очень сентиментальной, но слишком уж удивительна, чтобы о ней не упомянуть. Особенно потому, что случилась она в годы самой кровожадной войны. В любой войне резко выпячивается не только изуверство. Неугасимым светом и теплом побеждают тьму и общий хаос те чувства, из-за которых человек и достоин называться Человеком. Франция была побеждена. От нее отторгли целые регионы: Эльзас и Лотарингия были аннексированы. Там сразу же наложен запрет на всё французское: на язык, на народные песни, традиции. На места бежавших перед нашествием были водворены немецкие колонисты. Некоторые села целиком, таким образом, оказались в руках этих новых "хозяев"{11}
. Круто и методично шло принудительное онемечивание. Этому способствовал строжайший надзор, сопровождаемый террором. Не было села, где не разместилось бы око и ухо вездесущего гестапо. Надписи не только на улицах, но даже и на надгробных памятниках, если они на французском, должны были быть стерты и заменены на немецкие. Приказ есть приказ, и его выполнили. Но как! - Не стирая, их просто закрасили, и поверх вывели другие, готическим шрифтом. Вероятно, это было первым, хитроумно скрытым, выражением молчаливого протеста: закрашенное всегда можно будет очистить в недалеком, но неминуемом, будущем. Не в этом ли крылся зародыш будущего Сопротивления?!Сопротивление! Когда и как оно началось? - Об этом хорошо сказал французский историк Анри Ногер: "Французское Сопротивление родилось в Бордо 17 июня 1940 года, ровно в 12 часов 30 минут. Именно в этот час глава правительства, маршал Петен, передал по радио своим по-старчески дребезжащим голосом, что-де он, маршал, приносит себя в жертву, чтобы смягчить несчастье Франции: "Скрепя сердце, говорю всем: надо прекратить сопротивление! Ибо оно - бесполезно!"{12}
Таким образом он, даже не издав предварительного приказа сложить оружие, признал, что дальнейшие боевые действия против напавшего врага - бессмысленны.А между тем, нетронутыми остались огромные ресурсы не только в колониях Африки, но и в отдельных массивах почти всей Франции. И конечно, не все вняли такому призыву. Вместо того, чтобы покорно, как стадо баранов, пристраиваться к колоннам военнопленных, которых несколько солдат в зелено-мышиных униформах погонят в лагеря Германии, они продолжили борьбу, ставшую отныне называться движением Сопротивления. Раз враг напал на родную землю, ему необходимо дать отпор! Вдоль новой границы на севере Франции, от Швейцарии до Бельгии, самый промышленный регион был объявлен "Запретной зоной" - "Зон энтердит", и был подчинен, как и Бельгия, административному управлению, с демаркационной линией, отделяющей ее от остальной Франции, вернее от ее остатков. Такой же демаркационной линией были поделены и эти остатки: на "Северную" или "оккупированную" с центром в Париже, и на "Южную" ("неоккупированную" или "зон но-но") зоны, с центром в Виши. Переходить демаркационные линии, как и границы, можно было лишь с соответствующими пропусками.