Зная отлично, что при первом своем назначении в Особый отдел, из Киева, Еремин привез с собой в Петербург кое-кого из своих киевских «секретных сотрудников», которых по тем или иным причинам он не мог передать своему преемнику, я предполагаю, что и при вторичном переводе своем в Петербург Еремин мог взять кого-либо из своих кавказских «сотрудников». Далеко не все «секретные сотрудники» переходили от одного жандармского офицера к другому «по наследству».
Многие отказывались работать при смене начальников. Все зависело главным образом от личных взаимных отношений заведующего розыском с «секретным сотрудником».
Отношения Еремина с «секретными сотрудниками» были настолько хороши и человечны, что особенно ценилось при «секретной» с одной стороны, и подпольной работе, с другой, что переезд в Петербург кого-либо из кавказских «сотрудников» вполне вероятен. И надо думать, что в Петербурге Еремин и передал своего «сотрудника» начальнику Петербургского Охранного отделения, так как в то время сам Особый отдел розыска в столице не вел. Это было всецело дело Охранного отделения.
Прочувствовав и поняв «нутром» все то, что вкратце, со многими умолчаниями я постарался понятно изложить, - можно понять и оценить письмо Еремина, о котором идет речь.
Оно категорично - Джугашвили был «сотрудником» политической полиции на Кавказе и Петербурге.
Чьим «сотрудником»? На Кавказе, безусловно «сотрудником» самого Еремина.
Только о «своем сотруднике» мог Еремин написать свое письмо. Только про работу «своего» «сотрудника» мог Еремин дать такую оценку, которая имеется в письме.
Это оценка человека, который сам принимал от своего «сотрудника» агентурные сведения, и сам оценивал их.
Помня работу Джугашвили по Кавказу, правильно оценивая его значение, особенно после вступления его в ЦК партии, Еремин, как начальник, понимающий и любящий розыск и «агентуру», и указывает на Джугашвили начальнику Енисейского Охранного Отделения, не говоря, конечно, что это его бывший «сотрудник».
Но не является ли письмо Еремина подложным, поддельным? Нет. И своими недоговорками, и всей своей «конспирацией», оно пропитано тем специальным «розыскным» духом, который чувствуется в нем и заставляет ему верить. Это трудно объяснить. Но я это чувствую, я ему верю.
Думаю, что так чувствует и А. П. Мартынов, если Вы показывали ему это письмо.