Он подошел ко мне и прошептал кое-что на ухо, не сводя глаз с Марго. Я расслышал его слова, и голова моя автоматически резко повернулась в ее сторону.
– Холмс, – пробормотал я, – надо было всех предупредить. Ваше извращенное чувство юмора однажды доведет до беды. Пожалуй, вам стоит еще раз извиниться перед мэтрон[25]
.Я пересек комнату, жестом велев констеблям увести Марго с глаз долой. Они не хотели подчиняться, потому мне пришлось тихо повторить им то, что сказал Холмс. По-видимому, откровение шокировало констеблей, затем они разозлились, а Марго снова заерзала, пытаясь высвободиться.
Через пару минут с досмотром было покончено. Я вернулся к Холмсу.
– Вы были правы, – сообщил я. – Марго – мужчина.
– Вот уж воистину «самая непривлекательная женщина», – хохотнул он.
На следующий день мы с Холмсом навестили Джонсона на новом месте работы и рассказали о событиях предшествующей ночи и о том, что Марго более не побеспокоит его семью. После тюремного заключения контрабандистку депортируют. Холмс уже отправил короткую анонимную телеграмму французским хозяевам Марго, которая гарантировала, что она – точнее, он – больше никогда не вернется в Англию.
Холмс решил раскрыть Джонсону правду о том, какого на самом деле пола Марго. Поразмыслив немного, Джонсон заявил, что вообще-то не удивлен. Холмс поведал, что «Марго» давно уже щеголяет в дамском платье, и во Франции это ни для кого не секрет. Однако, очевидно, никто из молодчиков, работавших в конторе миссис Трапп, об этом не знал. Позднее, когда мы с Холмсом нанесли визит миссис Трапп и ее дочери, мой друг предпочел не раскрывать тайну Марго, а передал лишь детали плана контрабандистов, которые были неизвестны владелице конторы.
Великий детектив заверил миссис Трапп, что против нее не будут выдвинуты обвинения, поскольку она оказалась втянутой в цепочку контрабанды не по своей воле. Когда женщина узнала, что освободилась от французских преступников, она испытала явное облегчение, но при этом показалась мне слегка смущенной из-за всего случившегося. Хотя мы с Холмсом советовали ей возродить компанию, миссис Трапп сомневалась и отвечала весьма уклончиво. Позднее я узнал, что они с дочерью покинули Лондон, не вернувшись к прежней деятельности. Что с ними стало, я не в курсе.
Выйдя от мисс Трапп, мы с Холмсом остановились на крыльце, чтобы раскрыть зонтики. Я был прав прошлой ночью – погода действительно изменилась.
– Я вчера говорил серьезно, – буркнул я. – У вас порой извращенное чувство юмора.
– Да, Уотсон, вы правы. Зато меткое.
Я представил, как Марго ведут в мужскую камеру, а она – вернее, он – ругается на чем свет стоит и извивается, и вынужден был согласиться:
– Да уж. Воистину самая непривлекательная женщина.
Дело о пропаже недостающего звена
Сидя напротив меня в маленьком коттедже в Суссексе, где мы жили вот уже несколько лет, Холмс спросил:
– Что вы знаете о сэре Уильяме Ослере?
Я намеренно не делал никаких попыток взять в руки телеграмму, которую увидел за несколько мгновений до этого вопроса: Холмс сам даст ее мне, когда захочет, чтобы я ее прочитал.
– Это американский врач и учитель, – ответил я. – Ему чуть за шестьдесят; кажется, он немногим старше меня. Приехал в Англию шесть или семь лет назад, чтобы читать лекции в Оксфорде. До этого он несколько лет преподавал медицину в Соединенных Штатах и был главным поборником идеи отправлять студентов-медиков в больницы в качестве младшего врачебного персонала, чтобы учиться на практике, так сказать.
– Довольно исчерпывающая характеристика, – кивнул Холмс. – Однако некоторые из приведенных вами фактов, – и он показал на одну из своих записных книжек, раскрытых на столе возле меня, – не верны. Например, он канадец по рождению, а не американец. Сегодня у меня была возможность просмотреть мои вырезки, когда я получил эту телеграмму.
Я взглянул на ряды альбомов для вырезок, которые тщательным образом хранились годами, сколько я себя помню. Даже сейчас, в 1912-м, когда Холмс б́ольшую часть своего времени проводил, колеся по Штатам под видом американца ирландского происхождения с криминальными наклонностями, он пытался пополнять свои данные, если ему удавалось вернуться домой и недолго побыть самим собой.