— О Саша! Спасибо вам, давайте-ка сюда эти материалы. Значит, даже в газетах статьи были? — Он быстро перелистывал газеты, просматривая отчеркнутые статьи. — Князья Мачабеловы и Мачабели — это одно и то же, конечно. Вот злодеи… И как все бесстыдно, бессовестно!
— А это я нашел в брошюре, хранившейся в библиотеке моего отца, и перевел для вас. Хотите, прочту?
Константин кивнул головой, и Саша стал читать:
— «В селе Думацхо помещиком отобрано у хизана две с половиной десятины пашни, уже подготовленной для посева, и разрушена ограда его виноградника…
В селе Сативе в 1891 году помещик пожелал заключить с крестьянином арендный договор. Крестьянин отказался, помещик силой отобрал у него всю землю, вынудил отдать ему пятьдесят рублей денег, на которые не дал расписки…»
Саша читал медленно, желая каждому факту придать особую выразительность. Константин слушал и при этом вглядывался в лицо Саши, вздрагивающее от волнения, — Константину вспомнилось, как Саша сразу после сходки подошел к нему и так искренне выразил свою приверженность к партии.
«А что ж, пожалуй, годится», — подумал Константин.
— «… Как вам известно, предложение губернатора об облегчении положения хизанов рассматривалось и разрешалось в течение двадцати лет, но вопли дворянства в 1893 году оказались настолько трогательны, что немедленно был издан новый закон, отменявший прежний. В силу нового закона, помещик имеет право прогнать крестьянина с земли, когда ему это угодно…»
— Подождите минутку, Саша, — что это за брошюра? Это, конечно, марксист писал, настоящий марксист.
— Это писал Александр Цулукидзе, папин знакомый один. А брошюра — вот она, называется «Мечта и действительность».
— Обидно не знать языка. Вы мне ее переведете? Ну, а хизаны? Каково их положение сейчас?
— Можно считать, что все осталось по-прежнему. В прошлом году был упразднен институт временнообязанных.
— Это который в России был упразднен в тысяча восемьсот восемьдесят первом году? — живо спросил Константин.
Саша кивнул головой и продолжал:
— По этому закону временнообязанные должны уплатить еще четыре миллиона рублей в продолжение ближайших пятидесяти шести лет.
— Скольких? — переспросил Константин.
— Пятидесяти шести, — ответил Саша. — Но на хизанов этот закон не распространяется.
— Ну, понятно, — неторопливо и потому особенно многозначительно сказал Константин. — Они даже и не временнообязанные, они некогда пришли к помещику, он их, так сказать, из милости пустил на свою землю, а попросту говоря, взял в кабалу, в рабство, — и вот поколение за поколением они работают на него. Так я понял из разговора с моими друзьями рачинцами. И знаете, Саша, они очень просят помочь им отменить этот возмутительный порядок, по которому людей, несколько поколений живущих на земле и возделывающих ее, может согнать паразит помещик. Так как, отменим, а? — спросил он.
И, услышав в этой шутке оттенок силы, Саша ответил серьезно и взволнованно:
— Непременно отменим!
— Заодно уж и насчет пятидесяти шести лет, о которых вы рассказывали, тоже постараемся, верно? И господ дворян, жалобные вопли которых так трогают наше мягкосердечное правительство, навеки успокоим.
— А вот это, может, вам тоже понадобится? — И Саша протянул Константину тетрадь. — Мне показалось интересно. Дядя Михако сейчас составляет об этом докладную записку.
Придя на службу к дяде Михако, другу покойного отца, и заведя разговор о положении хизанов, Саша тут же узнал, что не так давно наместник затребовал у охранного отделения все данные по «аграрным беспорядкам в закавказских губерниях», после чего эти данные были переданы в отдел земледелия и землеустройства «на предмет составления докладной записки». Над составлением этой докладной записки как раз и трудился дядя Михако.
Таким образом, Саша получил полную возможность списать некоторые показавшиеся ему интересными бумаги и принести их домой.
Здесь был рапорт о том, как жители селения Шах-Агы обстреляли отряд полицейских стражников, присланных «для ограждения прав помещика Ахмедхана Талышинского». Нухинский уездный начальник доносил елисаветпольскому губернатору, что некий Казаров, крестьянин селения Джалун, подстрекает своих односельчан отказаться от платежа податей. Особенно часты были столкновения из-за пастбищ. Помещики запрещали крестьянам выгонять стада на общественные пастбища, объявляя их своими, крестьяне оказывали сопротивление, огромными массами выходили на пастбища, избивая порою стражников.
— Похоже, как в Веселоречье, — пробормотал Константин.
— Где? — спросил Саша.
— В Веселоречье — есть такая маленькая народность по ту сторону хребта, — ответил Константин, продолжая просматривать материалы.
— И там было нечто вроде такого же возмущения крестьян?
— Тысяч двенадцать поднялось. Пушки против них выкатили. А они безоружные пришли, понимаете? С царем-батюшкой по-доброму поговорить — ну, вроде как в пятом году, перед Зимним дворцом… Всё предметные уроки истории, — тихо говорил Константин, отодвигая материалы.