Ta молча последовала за хозяином дома.
В большой светлой комнате второго этажа с огромными шкафами во всю стену, сплошь заставленными книгами, с таким же огромным письменным столом, Ия остановилась пораженная. Прямо перед ней над письменным столом профессора, заваленным бумагами, всевозможными книгами, брошюрами и заставленным стеклянными колбочками и ящиками с сухими растениями, над этим алтарем ученого, высилась на холсте, заключенном в золоченную раму, женщина, прекрасная, как мечта. Каждая черточка её молодого тонкого личика дышала глубокой грустью. Задумчивые черные глаза смотрели таким ласковым, таким нежным, трогательным взором прямо в лицо Ии, что молодая девушка, словно загипнотизированная этим взглядом, не могла уже оторвать от портрета своих глаз. Кроме удивительной ангельской красоты этой женщины, Ию поразило в лице её сходство с другим маленьким ангелом, который находился сейчас там, в гостиной, в обществе доктора и верного слуги.
Те же прекрасные, трогательные глаза раненой серны, та же покорная улыбка обреченного, то же прелестное, томное личико, носящее на себе печать тихой покорности судьбе. Ия все смотрела и смотрела, не отрываясь от милого видения. Она решительно забыла о своем собеседнике-профессоре и словно проснулась от глубокого сна тогда только, когда подле неё раздался голос Алексея Алексеевича, перехваченный сейчас глубоким волнением.
— Смотрите на мою Нину, барышня, — дрожащими нотками сорвалось с губ Сорина, — произвела она на вас впечатление? Не удивительно… Не удивительно, Ия Аркадьевна… Это был ангел, ниспосланный мне Богом и снова вернувшийся в рай… Ах, барышня… Если бы вы могли знать ее! Эту дивную душу, эту неземную кротость и ангельскую доброту! Таким, видно, нельзя жить на земле… Они нужны там, выше, для лучших целей… Я нарочно привел вас сюда, чтобы показать вам мою Нину, a вас ей, и вместе с ней, с моей дорогой покойной просить вас дать последние заботы, уход и радости нашему обреченному сыну… Я и Нина просим вас помочь совершит нашему мальчику последний этап его коротенькой жизни. Дать ему утешение, окружить его женским, чутким, заботливым уходом, на который способна только такая девушка, как вы, с любящим, самоотверженным сердцем, с большой возвышенной душой. Дайте же моему мальчику радостное забвение, усыпите его тревоги, пусть он не думает о конце, пусть, если суждено умереть ему очень рано, пусть этот переход в вечность произойдет без особенной муки для него… Среди цветов, улыбок и доброй заботы и ласки… Вы видите, я, старый засохший над моими книгами и трудами, чудак, я заговорил, как поэт, и плачу, как ребенок! Да, я плачу в эти минуты, Ия Аркадьевна, когда думаю о том, что гибель моего Славы неизбежна; что, несмотря ни на что, мне не спасти его. Дорогая Ия Аркадьевна, знаете ли вы, что я положил в конверт большую сумму денег на имя той, которая примет последний вздох моего Славушки… Но я знаю вас… Вы отвергнете это… Вы будете протестовать… Не отвергайте же моих слез и слез моей покойной Нины и дайте радостные и счастливые дни утешения и заботы нашему обреченному ребенку.
По лицу Сорина текли слезы. Мольбой звучал его дрожащий голос. И весь он — этот большой сильный с обезьяньей внешностью человек, — трепетал и вздрагивал от через силу сдерживаемых рыданий, как лист, как былинка.
Ресницы Ии были мокры от слез. Она была потрясена и взволнована этим чужим горем. Невольно снова устремились её глаза к лицу женщины на портрете и она произнесла громко, как клятву, взволнованным и дрожащим голоском:
— Да… Даю слово… Обещаю и вам, отцу Славушки, и вам, его прекрасная мать, что приложу все старания, все мои силы для борьбы с недугом, захватившим ребенка, a если, если это не удастся мне, то… то… Я помогу бедному милому Славушке встретить бестрепетно и спокойно страшную гостью.
И, закрыв мокрое от слез лицо обеими руками, потрясенная Ия быстрым шагом вышла из кабинета, не слыша выражений благодарности и глухих рыданий профессора, несшихся следом за ней.
Глава VII
Чудесный июньский вечер. Солнце близится к закату. Играют его разноцветными огоньками стекла дома. Старые сосны навевают прохладу зелеными тенистыми навесами мохнатых ветвей.