Лицо Грэм омрачилось. – Да, но я не уверена, что она стоящая. Я никогда раньше об этом не задумывалась. Никогда прежде не пыталась оценить свою музыку, никогда! Боже, как должно быть самонадеянно полагать, что я способна написать что-то сейчас! Музыка, прежде всего, должна быть живой! Как я могу создать что-то живое, когда сама едва ли существую?
– Но Грэм, вы живая!
– Правда? Я забыла, каково это о чем-то заботиться. Хэлен, о вас, о себе, о ком-то еще. Солнце больше не согревает меня своим теплом, соленый воздух больше не обжигает мою кожу, прикосновение чьей-то руки… – Замолчав, Грэм отвернулась. – Мое собственное тело превратилось в тюрьму, где слепота – мой тюремщик! Разве эти руки способны создавать музыку, в то время когда я нахожусь в плену собственного одиночества?!
Хэлен инстинктивно отреагировала на терзания Грэм, скорее почувствовав, чем поняв, причину ее терзаний. Грэм никогда не жаловалась на одиночество, пока кто-то не напомнил ей об иных формах взаимоотношений.
– Дело в Анне, да? Что-то произошло?
Грэм напряглась, ее лицо стало непроницаемым.
– Нет, ничего, – коротко ответила она. – Анна жалеет меня, потому что у нее доброе сердце. Только и всего.
Хэлен покачала головой.
– У нее доброе сердце, в этом вы правы. А вот по поводу жалости я бы с вами не согласилась. Она слишком сильная, чтобы полагать, что вам нужна ее жалость.
– Она меня совсем не знает, – с горечью сказала Грэм.
– Тогда позвольте ей узнать вас! Грэм, не принимайте ее заботу за жалость. Позвольте ей заботиться о вас.
– Нет. Это совершенно невозможно, – сердито ответила Грэм. – Ради бога, Хэлен. Кому как не вам знать об этом! Вы забыли, кто я? Или вы забыли, что бывает, стоит мне только позволить кому-то заботиться обо мне? Вы бы хотели, чтобы это повторилось?
Хэлен вздрогнула от ее слов, и воскликнула:
– Как я могла забыть, чего стоила вам любовь, Грэм? Я вижу это каждый раз, когда смотрю на вас! Но вовсе не обязательно, что теперь всегда будет так!
– Наверное, для меня, обязательно, – тихо ответила Грэм, изнуренная количеством нападок на ее душу и тело. – Наверное, для меня иначе и быть не может.
Хэлен узнала смирение в ее лице и задумалась, не слишком ли поздно для Грэм Ярдли обрести счастье.
Прошло два дня, прежде чем Анна снова увидела Грэм. Эти два бесконечных дня она пыталась не думать и не беспокоиться о ней. Она пыталась сосредоточиться на собственной жизни, но поняла, что Ярдли и его неотразимая хозяйка стали огромной ее частью.
Грэм присоединилась к ней на террасе и дружелюбно, но с подчеркнутой дистанцией поприветствовала ее. К глубокому сожалению Анны, та Грэм, которая прогуливалась с ней вдоль цветочных аллей, бесследно исчезла. Анна чувствовала, что не стоит спрашивать, как Грэм провела время, или пытаться обсуждать планы обновления Ярдли, или интересоваться ее мнением относительно новшеств в саду. Грэм Ярдли была такой же сдержанной, равнодушной и неприступной, как в тот день, когда они впервые встретились. Анна очень скучала по моментам близости, которые возникали между ними, и только сейчас осознала, как много они для нее значили. Борясь с разочарованием, она пыталась смириться с мыслью, что Грэм не нужно было от нее ничего другого, кроме секретарской помощи.
– Вам пришло письмо, – равнодушно сказала Анна. – Хотите, чтобы я его зачитала?
Грэм кивнула, мыслями она была далеко. Со вздохом Анна развернула несколько исписанных сиреневых страниц и начала читать вслух:
Анна остановилась на середине письма.
– Это очень личное, Грэм. Может, пусть лучше Хэлен прочтет его вам.
– Дочитайте его, – строго приказала Грэм, поднявшись так быстро, что стул, на котором она сидела, упал на каменный пол патио. Выругавшись себе под нос, она выпрямилась и принялась нервно ходить вдоль края балкона.
Анна неохотно продолжила читать ароматизированное письмо.