Читаем Здесь шумят чужие города, или Великий эксперимент негативной селекции полностью

Жан Борэ проникся глубокой симпатией к своему художнику, был ему настоящим другом, безотказным помощником и критиком, если надо — банкиром и спасителем.

Не всякому, даже самому талантливому художнику и симпатичному человеку, так везло в жизни на помощников, как этому обаятельному гиганту де Сталю. На сочетание таланта и трудолюбия, впрочем, тоже не всякому так везло.

С 1948 года в жизни художника Никола де Сталя все большую роль начинает играть парижский антиквар Жак Дюбур. Большинству авторов статей о де Стале всегда хватало расхожей легенды о случайной прогулке двух русских художников по бульвару Осман. Вышли, мол, Ланской с де Сталем из музея Жакмар-Андре и пошли не спеша по бульвару. И вдруг застыли у витрины антиквара, что в доме № 126. Остановились поглазеть на картину Моне. Потом зашли в магазин — тихо, красиво, пристойно, импрессионисты, старая мебель, все дремлет в окружении достойных османовских домов. И обаятельный папаша-антиквар, тонкий знаток искусства. Тут-то якобы и воскликнул де Сталь: «Вот как раз то, что мне нужно!». Так месье Жак Дюбур, любитель старины и импрессионизма, нежданно-негаданно стал маршаном и другом де Сталя.

Серьезные биографы дополняют эту сценку деталями, которые меняют весь декор, но не могут помешать грядущей идиллии (во всяком случае, на ближайшие пять-семь лет). Они уточняют, что де Сталь уже года три, как знал Жака Дюбура, который давно к нему присматривался и еще с 1945 года покупал у Жанны Бюше его картины. Жак Дюбур в молодости учился в Лувре, потом был экспертом на аукционе Дро, между войнами открыл свою собственную галерею, гордился своими Делакруа и своим Ватто. Но вот после войны он стал внимательно присматриваться к новой живописи. Рассказывают, что иногда просвещенный антиквар целые дни проводил за этим занятием. Еще рассказывают, что это Ланской подсказал ему имя де Сталя, так что, может, и не случайно забрели они к нему с Ланским…

С другой стороны, и Сталю хотелось выйти из-под опеки всемогущего Луи Карре. Карре забирал картины, платил за них и складывал их до времени в запасник: ждал изменения цен и ситуации — ему было лучше знать. Но художник ведь кончил картину и ждет развития событий, ждет встречи не с одним маршаном. К тому же все знаменитости теперь были у Карре под рукой, не один Сталь, да и далеко не самый знаменитый был Сталь. Так что к 1948 году де Сталь без сожалений расстается с Карре.

А Дюбур принял де Сталя, как сына, он был заинтригован, он был щедр и предупредителен. Отныне, если что-то нависало у де Сталя над душой, если что-нибудь отвлекало его от работы, любая докука и практическая неувязка — у него под рукой был Дюбур.

В послевоенные годы, уже и после парижской персональной выставки, де Сталь с тем же упорством продолжает искать свой собственный стиль. Его не соблазняет сообщество «абстрактных художников», он вообще сторонится сообществ и избегает классификации. Он должен найти свое, выразить свое и выразить по-своему. Он ищет повсюду, отходя помаленьку от старых союзников, заводя новых друзей. Иногда что-то «свое» и «новое» или просто близкое маячит на горизонте в самом неожиданном направлении. В 1947-м Никола знакомится с художником Шарлем Ляпиком, проникшим в оптику и в химию, и знакомится с его рассуждениями: «Из двух пятен, написанных одинаковой синей краской, то, что поменьше, всегда кажется более темным по свету. И, напротив, из двух пятен, нанесенных той же красной, той же оранжевой или той же самой желтой краской, меньшее представляется столь же светлым, а порой даже более светлым, чем большее…».

Де Сталь экспериментирует со всеми разновидностями белого. Он увлечен пространством и глубиной пейзажа. Он экспериментирует с формой картины и ее размерами. В 1947 году самая большая его картина имела размеры 195 × 199 сантиметров, в 1949-м — 199,5 × 249,5 («Улица Гоге»).

У него появляются большие горизонтальные картины, где широкие светлые полосы приводят на память северное небо Петербурга.

Никола так густо кладет краску, что начинает чувствовать себя скульптором.

1950-й год становится для Сталя решающим. Его американский маршан, бывший сосед Шемп готовит наступление на Америку и просит материалов для рекламы. Де Сталю удается усадить всех своих пишущих поклонников за статьи и рецензии, он ищет самые впечатляющие фотографии (скажем, де Сталь рядом с Браком). Де Сталь составляет для пишущих шпаргалки: о своей работе кистью и мастихином, о сочетании красок…

Наступление удается и во Франции, и в США. Парижский Музей современного искусства покупает большое полотно де Сталя, не желают отставать и американские музеи. А художник, работающий с неистовством, преподносит знатокам и поклонникам «абстракции» все новые сюрпризы.

Перейти на страницу:

Похожие книги

100 знаменитых анархистов и революционеров
100 знаменитых анархистов и революционеров

«Благими намерениями вымощена дорога в ад» – эта фраза всплывает, когда задумываешься о судьбах пламенных революционеров. Их жизненный путь поучителен, ведь революции очень часто «пожирают своих детей», а постреволюционная действительность далеко не всегда соответствует предреволюционным мечтаниям. В этой книге представлены биографии 100 знаменитых революционеров и анархистов начиная с XVII столетия и заканчивая ныне здравствующими. Это гении и злодеи, авантюристы и романтики революции, великие идеологи, сформировавшие духовный облик нашего мира, пацифисты, исключавшие насилие над человеком даже во имя мнимой свободы, диктаторы, террористы… Они все хотели создать новый мир и нового человека. Но… «революцию готовят идеалисты, делают фанатики, а плодами ее пользуются негодяи», – сказал Бисмарк. История не раз подтверждала верность этого афоризма.

Виктор Анатольевич Савченко

Биографии и Мемуары / Документальное
Идея истории
Идея истории

Как продукты воображения, работы историка и романиста нисколько не отличаются. В чём они различаются, так это в том, что картина, созданная историком, имеет в виду быть истинной.(Р. Дж. Коллингвуд)Существующая ныне история зародилась почти четыре тысячи лет назад в Западной Азии и Европе. Как это произошло? Каковы стадии формирования того, что мы называем историей? В чем суть исторического познания, чему оно служит? На эти и другие вопросы предлагает свои ответы крупнейший британский философ, историк и археолог Робин Джордж Коллингвуд (1889—1943) в знаменитом исследовании «Идея истории» (The Idea of History).Коллингвуд обосновывает свою философскую позицию тем, что, в отличие от естествознания, описывающего в форме законов природы внешнюю сторону событий, историк всегда имеет дело с человеческим действием, для адекватного понимания которого необходимо понять мысль исторического деятеля, совершившего данное действие. «Исторический процесс сам по себе есть процесс мысли, и он существует лишь в той мере, в какой сознание, участвующее в нём, осознаёт себя его частью». Содержание I—IV-й частей работы посвящено историографии философского осмысления истории. Причём, помимо классических трудов историков и философов прошлого, автор подробно разбирает в IV-й части взгляды на философию истории современных ему мыслителей Англии, Германии, Франции и Италии. В V-й части — «Эпилегомены» — он предлагает собственное исследование проблем исторической науки (роли воображения и доказательства, предмета истории, истории и свободы, применимости понятия прогресса к истории).Согласно концепции Коллингвуда, опиравшегося на идеи Гегеля, истина не открывается сразу и целиком, а вырабатывается постепенно, созревает во времени и развивается, так что противоположность истины и заблуждения становится относительной. Новое воззрение не отбрасывает старое, как негодный хлам, а сохраняет в старом все жизнеспособное, продолжая тем самым его бытие в ином контексте и в изменившихся условиях. То, что отживает и отбрасывается в ходе исторического развития, составляет заблуждение прошлого, а то, что сохраняется в настоящем, образует его (прошлого) истину. Но и сегодняшняя истина подвластна общему закону развития, ей тоже суждено претерпеть в будущем беспощадную ревизию, многое утратить и возродиться в сильно изменённом, чтоб не сказать неузнаваемом, виде. Философия призвана резюмировать ход исторического процесса, систематизировать и объединять ранее обнаружившиеся точки зрения во все более богатую и гармоническую картину мира. Специфика истории по Коллингвуду заключается в парадоксальном слиянии свойств искусства и науки, образующем «нечто третье» — историческое сознание как особую «самодовлеющую, самоопределющуюся и самообосновывающую форму мысли».

Р Дж Коллингвуд , Роберт Джордж Коллингвуд , Робин Джордж Коллингвуд , Ю. А. Асеев

Биографии и Мемуары / История / Философия / Образование и наука / Документальное
След в океане
След в океане

Имя Александра Городницкого хорошо известно не только любителям поэзии и авторской песни, но и ученым, связанным с океанологией. В своей новой книге, автор рассказывает о детстве и юности, о том, как рождались песни, о научных экспедициях в Арктику и различные районы Мирового океана, о своих друзьях — писателях, поэтах, геологах, ученых.Это не просто мемуары — скорее, философско-лирический взгляд на мир и эпоху, попытка осмыслить недавнее прошлое, рассказать о людях, с которыми сталкивала судьба. А рассказчик Александр Городницкий великолепный, его неожиданный юмор, легкая ирония, умение подмечать детали, тонкое поэтическое восприятие окружающего делают «маленькое чудо»: мы как бы переносимся то на палубу «Крузенштерна», то на поляну Грушинского фестиваля авторской песни, оказываемся в одной компании с Юрием Визбором или Владимиром Высоцким, Натаном Эйдельманом или Давидом Самойловым.Пересказать книгу нельзя — прочитайте ее сами, и перед вами совершенно по-новому откроется человек, чьи песни знакомы с детства.Книга иллюстрирована фотографиями.

Александр Моисеевич Городницкий

Биографии и Мемуары / Документальное