Ныне, лишенный стеллажей с винными бутылями, грот напоминал мрачный каземат-застенок, соответствуя антуражу мистического и мрачного рассказа. Из-за тусклого света, проникающего через дверь наверху узкого спуска с каменными ступеньками, и трех горящих стеариновых свечей в канделябре освещение было мерцающим, и причудливые блики падали на неестественно бледные лица собравшихся тут людей — четверых молодых мужчин и девушки.
Анна заканчивала читать повесть; ее голос стал спокойным, безмятежным.
—
Анна напряглась. Теперь в ее голосе улавливались отчаяние и страх перед неизбежностью:
— Что это значит? Неужели же…
Когда стих голос Анны, в беседке воцарилась тишина.
— Прекрасно! Браво, Аня! — первым нарушил молчание худощавый, длинноволосый по моде людей творческих, красавец-художник Александр Акулов, широко и восторженно улыбаясь.
Поднявшись во весь свой немаленький рост, он захлопал в ладоши. Его примеру последовали остальные. Двадцатилетний изящный Арсений Бессмертный, в английском костюме в полоску, восхищенно смотрел на девушку, размашисто хлопая, будто вызывая ее на бис, а полный, с глубокими залысинами на шарообразной голове музыкант и композитор Платон Войтенко, в потертом темном сюртуке, криво завязанном полосатом галстуке, стучал ладошками, будто деревяшками. Только длинный, словно фитиль, поэт Артем Лисицын, с вытянутым некрасивым лицом, блуждающей презрительной улыбкой и космами темных волос, то и дело роняющими перхоть на синюю блузу, лишь обозначил аплодисменты, сделав несколько вялых движений. Художник Акулов, начинающий литератор Бессмертный, музыкант Войтенко, поэт Лисицын были гостями графа Василия Васильевича Тарновского — хозяина имения Качановка[1]
.— Господа, прекратите! — обидчиво воскликнула Анна. — Я читала вам не из желания продемонстрировать искусство декламации, а чтобы узнать ваше мнение — что хотел сказать автор столь неоднозначной концовкой повести? И каким, по вашему разумению, должно быть продолжение сей драматической истории?
— Лучше об этом спросить у самого автора, — с ехидцей произнес Артем и тут же хлопнул себя ладонью по лбу — мол, только что вспомнил. — Виноват — запамятовал, ведь Иван Сергеевич уже давно почил навеки на кладбище в пригороде Парижа.
— Артем, порой вы несносны! — раздраженно заметила Анна. — Это не делает вам чести!
— Береги честь смолоду! — тут же подхватил Артем. В упор глядя на девушку, он заметил, как обидчиво дрогнули ее губы. — Великодушно простите, Анна! Да, я
— Не паясничай! — зло отозвался Александр и нежно посмотрел на Анну. — Неоднозначность окончания повести придает ей дополнительную прелесть, и не следует углубляться — это как вино: приятный вкус, послевкусие и… вы о нем забыли. Содержание — мистика, магия, колдовство, о них лучше не знать и с ними не сталкиваться.
Артем вдруг резко выбросил руку в сторону Александра, выставив указательный палец, словно целился в того из пистолета, и продекламировал:
— Даже за любовь душу не стоит отдавать! — Анна недовольно притопнула ножкой. — Скажите лучше вы, Платоша!
Двадцатидевятилетний Платон сжал узкие губки на круглом лице с россыпью веснушек на щеках, нахмурил светлые, почти сливающиеся с кожей брови. Он был старше всех здесь присутствующих, но в силу своего скромного положения предпочитал в основном отмалчиваться, а свою точку зрения высказывал, лишь когда непосредственно к нему обращались.