Была в истории района и еще одна своеобразная черта. Издавна, еще во времена Петра Первого, заселялись здешние леса ссыльными, беглыми раскольниками, и бесчисленными были названия разных сект в памяти старожилов.
— Трудный и во многих отношениях исключительный район, — оказали в обкоме Андрею.
— В передовом районе я уже поработал, — отвечал Андрей. — Оформляйте в Угрень. Еду.
С тех пор прошло несколько месяцев. Андрей не жалел о принятом решении, хотя все оказалось еще сложнее и неподатливее, чем он ожидал.
В трудные минуты, как к источнику бодрости и уверенности, прибегал он к воспоминаниям о Кубани.
Ему вспоминались широко открытые взгляду просторы, и литые массивы пшеницы.
Он почти физически тосковал по обильной кубанской степи, по ее знойным запахам, по ее дорогам, прямым к. летящим, как стрелы.
Но еще непреодолимее была его тоска по кубанским людям, с которыми он сроднился, которые представлялись ему людьми широкого размаха; по бригадам, дружным, как семьи; по тракторным колоннам, выходящим на весенний предпосевной смотр, как танковые колонны первомайских парадов выходят на Красную площадь; по графикам работ и по маршрутам уборочных агрегатов, вывешенным в каждом полевом стане и ненарушимым, как закон.
«Степь, родина моя! Зачем я от тебя оторвался? — думал он минутами и тут же обрывал себя: — Сам захотел! Или правы были ребята, когда говорили, что тебя «чернозем вывозит»?»
Он подходил к перспективной карте района.
Еще не существующая шоссейная дорога пересекала карту. Две новых железнодорожных ветки врезались в глубь лесных массивов. Мощная межколхозная гидростанция стояла у реки. Новая МТС с хорошо оборудованными ремонтными мастерскими поднималась недалеко от Угреня.
«Это все будет! — хмурясь, думал он. — Еще три-четыре года — и мы потягаемся с Кубанью!»
Он дописал письмо и точно в восемь часов (Андрей любил военную точность во времени) позвал к себе Буянова.
Молодой, веснушчатый, подбористый парень, с тщательно расчесанными русыми кудрями, в костюме с иголочки, из-под которого выглядывал белоснежный и до глянца отглаженный воротник рубашки, отчетливым шагом вошел в комнату.
По обиженному, настороженному выражению его лица Андрей определил:
«Знает… — и тут же подумал: — Ну, что же, короче разговор! Какой он, однако, весь отутюженный! Видно, уважает себя человек!..»
— Знаешь, Михаил Осипович, зачем я тебя звал?
— Слыхал, Андрей Петрович, да не поверил, — обиженно ответил Буянов.
— Это почему же?
— Привык от тебя, Андрей Петрович, слышать справедливые слова…
— А теперь, что же, по-твоему, я несправедливо говорю?
— А какая тут справедливость? — Узкие и быстрые глаза Буянова укоризненно посмотрели «а Андрея. — Человек учился, человек специальность приобрел. Курсы колхозных электриков кончил на «отлично», только что взялся за работу — и на тебе! Куда же этого человека суют? В захудалый колхоз, в бригадиры! Чудно!
— В Первомайском есть гидростанция. Это тебе не деревушка в десять дворов.
— Гидростанция! — презрительно скривил губы парень. — Двадцать пять киловатт! Это разве мощность?!
— А ты к большим мощностям привык? — Андрей улыбнулся не то одобрительно, не то слегка насмешливо.
— К большим, не к большим, тут, Андрей Петрович, ни к чему усмешка, — обиделся Буянов, — только на Угренской гидростанции такому электрику, как я, веселее, и пользы от меня больше… В Первомайском колхозе масштаб не тот… Это ж всякому ясно!.. — он поджал узкие губы с полным сознанием своей неопровержимой правоты.
— Ты в Угренской гидростанции на сотнях киловатт сидишь, а чем занят? Командуешь, кому сколько отпустить энергии, да счета проверяешь? И это, по-твоему, «тот масштаб»? А поехать в родной твой колхоз, и поднять этот колхоз, и вывести его из отстающих в передовые— это, по-твоему, «не тот масштаб»?! Или у тебя у самого душа не болит за родные места?
— Мне теперь от Волоколамского шоссе до самой границы насквозь родные места. Где наша дивизия ступала, там и родное место. Что ж мне теперь, на тысячи километров кидаться? Не с этой точки зрения нужен здесь подход. У каждого своя специальность. Чудно, электрика бригадиром посылать!
— Мы тебя не только бригадиром, но и электриком посылаем.
— Может, еще и конюхом, и дояркой, и счетоводом зараз?
— Да, и конюхом, и дояркой, и счетоводом. Райком тебя коммунистом посылает в родной твой колхоз, Михаил Осипович, — Андрей встал; небольшие, но крепкие ладони его сжались в кулаки. — Коммунистом! Другого места в колхозе мы тебе пока не определяем. Сам увидишь, куда нужно коммунисту встать, туда и встанешь.
Они смотрели друг на друга, словно меряясь силами.
Буянов считал себя человеком «самостоятельным», никому что обо всем создавал собственное, своим умом проверенное суждение.
«Кремень! — думал Буянов об Андрее. — Слова говорит как будто верные, да ведь, бывает, правильными словами пустые дела прикрывают! Эти слова еще требуется мозговать».
Буянов не хотел сдавать позиций.
— Нет, Андрей Петрович, ты скажи мне, почему это именно меня ты определил послать?