Ах ты, разумница какая, сказал Волохов, достал из-за пазухи горбушку, подаренную ему стариком в последней деревне, и накрошил мышке по мышиным ее возможностям. Деликатно покушавши, мышка снова села на задние лапки и передними показала, чтобы Волохов приблизил ухо.
— Ну, чего?— спросил он.
Оглянувшись, не подслушивает ли кто, мышка ему прошептала, как себя вести при таких-то и таких-то обстоятельствах; поблагодарив разумную зверюшку, отпустил ее Волохов и двинулся дальше.
Как и предсказала мудрая мышь, вскоре открылась ему ровная поляна с шестью деревьями; деревья были не простые, а какие — Волохов сам не знал. На одном сидела птица Сирин, на другом Финист, на третьем Феникс, на четвертый Алконост, на пятом Гамаюн, а на шестом прельстительный воробей. Волохов никогда прежде этих птиц не видел, но легко узнал бы, да и мышка его предупредила.
— Здравствуй, молодец,— сказала птица Сирин.— С какой поры льны топтать?
Волохов отвечал, как следовало.
(Ответ: с середины грязника).
Птица Сирин вспорхнула и скрылась, то есть ответ был правильный.
— Здорово, молодец,— весело проклекотал Финист.— До Дмитра девка хитра, а после Дмитра?
Волохов отвечал, как должно.
(Ответ: еще хитрее).
Финист вспорхнул и улетел, то есть верифицировал.
— Здрав будь, молодец,— сказала птица Феникс.— Балабол на толобол, а коломок не растолок, что это будет?
Волохов задумался. Птица Феникс нацелилась слететь к нему и стремительным темно-золотым клювом ударить в глаз. Она принялась пожимать крыльями, как разбойник пожимает плечами: ничего, мол, нету, начальник!— и вдруг выхватывает нож из рукава.
Волохов сосредоточился и ответил как положено.
(Ответ: не твое дело).
— Знатно!— прочирикал Феникс, снялся и с ободряющим поухиваньем, широко маша зелеными крыльями, вертикально поплыл в темно-синие небеса.
— И что теперь будет?— глубоким контральто спросил Волохова Алконост.
Волохов отвечал правильно.
(Ответ: не знаю).
— А я знаю, да толку-то,— сказал Алконост. Он засунул голову под крыло и немедленно уснул. Перо у него был сплошь кобальтовое, с переливом, на шейке воротник цвета червонного золота.
— Добрый, добрый молодец,— снисходительно заметил Гамаюн.— Ну-ко, скажи: бежит свинка, золотая щетинка, на кого глянет, того обманет, кого полюбит, того и погубит, а кого забудет, тот жив не будет.
Волохов поскреб затылок, чтобы не выглядеть легкомысленным всезнайкой, и после небольшого молчания ответил в соответствии с этикетом.
(Ответ: разгадка утрачена).
— Ну, и ладно,— удовлетворился Гамаюн.— Послушай теперь воробушка.
— Ах, ах!— принялся обольщать Волохова прельстительный воробей. Это была небольшая, очень суетливая серая птичка, бурно жестикулирующая крыльями и оттого в избытке чувств приподнимавшаяся над сухою еловою веткой.— Как хороша жизнь, сколько в ней удовольствий! Проснешься с утра — и уже замечательно! Покушаешь — и совсем хорошо! Как гармонично, как разумно все устроено. Как, в сущности, неблагодарны те, кто ропщет на Бога, даже и неприятные вещи вроде зимы обставившего красиво, с белеными холстами и алмазными россыпями! Сколько удовольствий таит в себе непринужденная беседа в дружеском кругу: ляпнешь что-нибудь умное — а все: ах! И, наконец, жалко маму, очень жалко маму.— Воробей прослезился и сел на ветку, умильно сложив крылышки.
Волохов почувствовал, что здесь можно ответить независимо от этикета, в соответствии с личными вкусами, и сказал учтивый экспромт: «Лети, пока цел».
— Ах, ах, какая прелесть,— враз поскучнев, пролепетал воробей и, обратившись в филина, скрылся в дупле. «Дурак ты, братец, как есть дурак»,— послышалось оттуда. Вероятно, это был пароль, условное слово вроде симсима. Деревья расступились, и Волохов увидел бледно-зеленое ночное небо над огромной деревней впереди. Он подходил к Жадрунову со стороны леса. Навстречу ему шла рыжая девочка с прозрачными глазами. Она подала ему руку и повела сквозь полосы тумана. Ничего особенного пока не было, если не считать легкого разочарования: и только-то?
— Слышь,— сказал Волохов девочке, держа ее за маленькую холодную руку.— Женька Долинская не у вас, часом?
— А то,— сказала девочка.— На кого глянет, того обманет, кого полюбит, того погубит, а кого забудет, тот жив не будет.
— А,— сказал Волохов.— Значит, она меня забыла?
— И правда дурак,— сказала девочка.— Ты разве не жив?
— Жив,— не очень уверенно признал Волохов.
— То-то же,— сказала она наставительно.— Да вон она, белье полощет.
Далеко, на реке, кто-то шумел и плескался, и русалочий смех доносился оттуда. На середине реки холодно мигал зеленый бакен. В том, что Женьке вздумалось полоскать белье именно ночью, не было ничего удивительного. Весь день она, вероятно, была занята, а может, ей просто хотелось, чтобы Волохов застал ее именно за таким мирным, несвойственным ей занятием.
— Почему-то я ее не чувствую,— пожаловался Волохов.— Раньше все время, а сейчас никак.