Метро, как я уже знал – это многолюдье и безмолвие. Кто бы мне сказал раньше – я не поверил бы. Я свободно дышал, не чувствуя ни вины, ни раскаяния. Прогуливать лекции я не мог. Мои успехи должны были быть отличными. На этом настаивала тюремная администрация. Иначе меня лишат права посещать университет. Я вышел на Соборной площади. Меня тянуло к фонтану и к девочкам. Вечерело. Я решил съесть бутерброд и выпить лимонаду. На несколько мгновений я задумался, путаясь в воспоминаниях. Расплатившись, я отправился туда, где в прошлый раз видел девочек. Собирался дождь. Народу там не было.
Я покружил по площади, с возмущением вспоминая то, что видел в прошлый раз и собирался было уйти, как вдруг услышал жалобный девчоночий голосок: «Дяденька, купи мне конфетку». Я хотел было сунуть девочке денежку, чтобы отвязаться, да вспомнил собственное бесприютное детство. Я ведь частенько ночевал на улице, спасаясь от отцовских побоев, и на своей шкуре знал, что такое холод и дождь. Я терпеть не мог выпрашивать милостыню – ощущал себя ничтожеством. Когда я воровал, меня, по крайней мере, за человека считали.
«Попадусь – накажут», – думал я. И действительно наказали. Когда сажали несовершеннолетних, над ними особенно издевались. Орали, что так, мол, нам и надо. Раз уж родителей не заботит наше воспитание, они, дескать, сами им займутся. Как нас били! Невдомек им было, что дома именно так меня и «воспитывали».
Девочкин взгляд пробудил во мне воспоминания. Просила она робко, словно не желая докучать.
– Дяденька, дяденька!
– Пойдем. Куплю тебе чего-нибудь поесть.
– Не надо. Только конфетку.
Она, конечно, взяла всё, что я ей дал. Сказала, что отнесет матери и братьям. Своим промыслом она занималась около года. Родная мать привела ее к фонтану и велела делать так, как другие девочки. Приходила она не каждый день. Девочки объединялись в группки по пять или семь душ и соблюдали очередность. Они были «хозяйками» фонтана, но имели право приходить только три дня в неделю. Воскресенье – выходной. Ей шел тринадцатый год, но выглядела она младше своих лет. Всё, что она зарабатывала, шло на пропитание пятерым младшим братьям. Она еще кое-чем подрабатывала.
– Чем же? – спросил я, догадываясь, о чем может пойти речь.
– Мужчины платят деньги и кладут нам руку между ног. Лезут туда пальцами. Еще им нравится лизать. Всё за отдельную плату. Я разрешаю всё, поэтому хорошо зарабатываю.
Мне стало тошно. На ее личике в этот момент читалось блаженство. Лакомства ее заворожили. А мне так хотелось помочь ей! Я сказал, чтобы она пошла помыть руки. Она недоуменно поглядела на меня: зачем? Но все-таки побежала в туалет. Вернулась очень быстро. Глаза у нее блестели.
Она набросилась на бутерброд, запихав его в рот почти целиком. Я ждал, глядя на нее с состраданием. С едой было быстро покончено. Без обиняков, как будто речь шла о чем-то простом и естественном, она спросила:
– Дяденька, тебе чего-нибудь нужно? Я могу.
У меня в животе все перевернулось. Девочка с грустными глазами на улицах Сан-Паулу… И сколько их таких! У меня снова пропала охота гулять, и я возвратился в тюрьму.
В мое время по улицам бродила какая-нибудь сотня беспризорников. Теперь они исчислялись тысячами, и особенно безотрадную картину являли собой девочки. Никогда дорога до тюрьмы не казалась такой долгой. Чудилось, что у меня в груди дырка. Ни чистота в метро, ни красивые женщины, не в силах были заглушить во мне тоску. Тяжко быть очевидцем насилия в вечернем Сан-Паулу и не находить никакого выхода.
Виолета
Моя подруга Мария Лýсия сообщила мне ее адрес. Написала, что она высокая и красивая. У нее был сын, некоторое время назад она расторгла брак, нанесший ей серьезные душевные травмы. Я был одинок, и старые раны у меня готовы были раскрыться. Но вожделение не отпускало меня, и мне грезились раздвинутые ноги и хорошенькие попки. Казалось, что секс существует отдельно от чувства. Мне нужен был именно секс. Сердце обливалось кровью, да что толку! Сексуальные возможности – призрак мужского здоровья. Годы шли, сидеть мне оставалось еще долго, и женская близость скрасила бы мое одиночество. Мне всегда казалось, что я умру в тюрьме, не отбыв срок до конца. Шли дни за днями, а я старался не думать о будущем. Ждал, что должно что-то произойти. Женщины, которая служила бы только для насыщения похоти, мне не хотелось.
Я написал. Возможность успеха выбрасывала в кровь адреналин. Я описал свои достоинства и попытался оправдать недостатки. А как же иначе? Ответное письмо отличалось осмотрительностью. Она писал о себе, не вдаваясь в подробности. Была она почти на четверть выше меня, угловатая и красивой себя не считала. Работала в издательстве. Ее сына звали Лýсиу, а ее саму – Виолета.