— Я тебя уже просила говорить мне «вы». Это раз. Ты мне надоел с этим Куриным. Это два. Если тебе нужна помощь психолога, то ее зовут Далила, помнишь Далилу, красавицу? Она работает этажом ниже. Это три. Постарайся заткнуться и помолчать с полчасика, я соберу бумаги.
Волков посидел пять минут, потом, спотыкаясь, опрокинув стул, выбежал из кабинета и понесся бегом по лестнице в дежурную часть узнать происшествия по городу.
Через час по городу объявили тревогу. Из Бутырской тюрьмы сбежал особо опасный преступник, Паша Закидонский, он же Слоник. Он не вернулся после прогулки в камеру, обнаружен открытый люк на крышу тюрьмы, пропал один охранник с вышки, что предполагает организованный побег.
Ева с трудом дождалась пяти часов. Волков убежал, опрокинув стул, и больше в кабинете не появился. Ева быстро замкнула дверь и постаралась спуститься с лестницы не спотыкаясь.
На улице ее ждал Володя. Он стоял с большим букетом роз, припорошенных снегом. Над розами светилась его улыбка. На него падал снег, свисая кое-где сосульками с волос.
— Давно стоишь? — Ева не могла никак засунуть ключи от машины в дверцу.
— Часа два, — сказал Володя, отбивая дробь зубами. — Это тебе цветы! — напомнил он на всякий случай.
— Отличные цветы, — сказала Ева безо всякого выражения.
— Если ты изображаешь полное раскаяние по поводу наших близких отношений, — говорил Володя, усаживаясь, — если ты решила немедленно прекратить нашу только родившуюся любовь, — он снимал мокрый снег с головы и стряхивал это на пол, — если ты такая мрачная и злая, чтобы побыстрей и подальше меня оттолкнуть!..
— Ну хватит уже! — устало сказала Ева.
— Если ты не понимаешь, что зажгла меня огромным и неугасающим костром!..
— Прекрати, где ты нахватался этого! — Ева наконец улыбнулась.
— Подожди, я должен договорить, в конце самое интересное. Если ты! Будешь изображать из себя добродетельную женщину, которой я недостоин, то тебе надо приготовиться. Я тебя просто изнасилую, немедленно, в машине.
Ева посмотрела на непрерывные потоки машин рядом, они еле ползли. Час пик.
— Но если ты благоразумна, добра и честна так же, как и прекрасна, ты пригласишь меня к себе домой в постель, не зря же я потратил ползарплаты на розы!
— Я не могу! — сказала голая Ева. — Ты не понимаешь, я сегодня убила человека!
Володя стоял перед ней на коленях, он снимал с нее последнюю одежду — трусики с колготками и ботинки.
— Наверное, — сказал он, начав раздеваться, — это был ужасный бандит и убийца!
— Какая разница, как ты не понимаешь, я вдруг подумала… Я подумала, что он — чья-то первая любовь! — Еву трясло, она быстро достала постельное белье и завернулась в одеяло. — Я — чудовище, — сказала она шепотом в зеркало.
— Это я — чудовище! — зарычал Володя и прыгнул к ней на тахту.
Ночью, когда за окном затихли почти все звуки города, Ева шла бесшумно по цементному полу прачечной. На веревках везде висело белье, задевая ее лицо и мешая смотреть на пол. Ей показалось, что все! Она нашла! Но опять отвратительное прикосновение чужого мокрого белья к лицу! Ева закричала и резко села, прижав к груди одеяло.
Она тяжело дышала. Пошевелился рядом Володя и приподнял голову.
— Удавка!.. — сказала Ева. — Я ее потеряла там.
— Какая удавка? — спросил он сонно.
— Которой я его задушила, — сказала Ева с отчаяньем в голосе. — Я ее потеряла… Я не воин.
— Ну хватит уже, правда, сколько можно, я уже понял, что ты работаешь не в бухгалтерии, давай спать, а? Иди сюда, я тебя запрячу, тебя никто не найдет до утра.
Федя выбрался из машины у своего дома сердитый и злой. Он смерчем пробежал по двору, вызвав дружный лай двух доберманов. Увидев его в окне, перекрестилась и запряталась Матрешка.
— Жена! — крикнул он и затопал ногами. — Снять сапоги, поставить самовар!
— Каки таки сапоги, ну каки сапоги, — тоненько тренькнула из угла Матрешка. — Ботинки у тебя, а чай давно готов.
— Где она? Я так решил, если сейчас не встретит — все.
— Ну что такое — все, что — все?
— Умолкни. Найти Наталью и привести ко мне, — сказал Федя уже спокойней подбежавшей на шум охране.
— На лугу она, лошадь гостю показыват! — заверещала Матрешка громко.
— Нет у меня лошади, нету! — опять заорал Федя что есть мочи.
— А я и говорю, нету тут никакой лошади, а он говорит, покажи да покажи! С самого утра — покажи и покажи! Ну она и говорит, пошли, говорит! На луг, говорит!.. По первому снегу и покажу, — закончила Матрешка шепотом, видя перекосившуюся ненавистью физиономию хозяина.
Федя выбежал на крыльцо и приказал притащить во двор скамью. Потом сбегал, тяжело дыша, к сараю и принес две плетки, сочно стеганул себя по ногам, споткнулся и матернулся.
На улицу понемногу вышли все из дома.
Сколько раз потом ни вспоминал Стас то, что произошло дальше, столько раз покрывался гусиной кожей и цепенел. Он так и не понял, сон это был или реальность. С каждым первым снегом ему мерещилась скамья желтого дерева, еще зеленая трава в снегу и легкий парок от горячего тела Натальи, разложенной на скамье.