Позавтракав, Кромарти застелил постель и стал читать «Золотую ветвь»[20]
.До полудня в «Обезьяний дом» никто не заходил, потом появились две маленькие девочки; они заглянули в клетку Кромарти, и младшая спросила сестру:
— Что это за обезьяна? Кто это?
— Я не знаю, — ответила старшая девочка, затем добавила: — Думаю, это человек.
— Он очень похож на дядю Бернарда, — сказала младшая.
Они обиженно посмотрели на Кромарти и отошли к клетке с орангутангом, их старым приятелем.
Взрослые, приходившие всю вторую половину дня, в растерянности читали надпись, иногда даже вслух, и многие, бросив испуганный взгляд на клетку, уходили. Все, казалось, испытывали неловкость, за исключением веселого коротышки, появившегося перед самым закрытием. Сначала он долго смеялся, потом, словно испытав потрясение, опустился на скамью, просидел минуты три-четыре, поднялся, снял шляпу перед Кромарти и вышел из «Обезьяньего дома», повторяя вслух: «Великолепно! Изумительно! Браво!»
На следующий день было много народу, но люди не толпились перед клеткой. Один или двое сфотографировали Кромарти, но отныне он взял себе за правило не смотреть через решетку, так что часто даже не знал, есть перед клеткой кто-нибудь или нет. Внутри все было очень комфортабельно, и он почти радовался, что поселился здесь.
А еще он спрашивал себя теперь, что думают о нем его близкие. Он любил Жозефину, а отныне навсегда разлучен с ней. Перестанет ли он когда-нибудь сожалеть об этом? И если да, то сколько для этого потребуется времени?
Вечером его выпустили, и он гулял в одиночестве по саду. Он попытался пообщаться с одним-двумя животными, но они не обращали на него внимания. Вечер был прохладный и свежий, и он был доволен, что выбрался из душного «Обезьяньего дома». Он чувствовал себя странно: он один в зоологическом саду в такой час, и ему придется возвращаться в клетку.
На следующий день, сразу же после завтрака, «Обезьяний дом» быстро заполнился посетителями. Все шумели, а некоторые настойчиво окликали Кромарти.
Ему не составляло особого труда не обращать на них внимания и не встречаться с ними взглядом, но он был не в состоянии отогнать от себя мысль, что они там, снаружи. В одиннадцать часов сторож вынужден был привести четырех полицейских, которые стали по двое у каждой двери, чтобы сдержать напор толпы. Людей заставили выстроиться в очередь и медленно двигаться вперед.
Это повторялось изо дня в день, тысячи людей стремились увидеть «Человека», который отворачивался от них, прежде чем им удавалось хотя бы поймать его взгляд. Коллинс утверждал, что столько народу и по праздничным дням не бывало.
Кромарти не испытывал никаких неудобств; он съедал свой завтрак, закуривал сигару и раскладывал пасьянс, но днем ему становилось не по себе, и он испытывал желание пойти прилечь в своей спальне. Он считал, однако, что это будет признаком слабости, а потому воздерживался. Но самым неприятным было поведение его соседей, тем более что оно всех смешило, — шимпанзе с одной стороны и орангутанг с другой подходили к отделяющим их стенам и проводили целые дни, пристально глядя на него. Конечно, они только подражали публике, но это добавляло мучений бедному Кромарти. Наконец длинный день кончался, толпа расходилась, сад запирался, и тогда являлся новый сюрприз: два его соседа не желали удаляться. Напротив, они прижимались к решеткам и начинали трясти их, показывая ему зубы. Кромарти слишком устал, чтобы оставаться в клетке, он пошел в спальню и лег на кровать. Когда через час он вернулся, шимпанзе и орангутанг были на своих местах и приветствовали его сердитым рычанием. Сомнений не было: они угрожали ему, и Кромарти не понимал, по какой причине, пока пришедший позже Коллинс все ему не разъяснил.
— Обезьяны ревнуют, — сказал он, — потому что вы привлекаете такую большую толпу.
И он предупредил Кромарти, что следует быть осторожным и не приближаться к животным. Они вырвут ему волосы и убьют его, если смогут до него дотянуться.
Вначале Кромарти с трудом ему поверил, но впоследствии, лучше узнав характер своих соседей, он убедился, что сторож прав. Кромарти понял, что все обезьяны, слоны и медведи так же ревнивы, как люди. Вполне естественно, что животные, которых публика подкармливала, чувствовали обиду, когда к ним не подходили, так как они все прожорливы. У волков ревность была другого рода: они помнили отдельных людей, и если их избранник пренебрегал ими ради соседа, сердились. Только большие кошки, львы и пантеры, казалось, не были подвержены этой унизительной страсти.