Но иногда и дети превращали жизнь своей наставницы в ад на земле: гувернантки не только сталкивались с открытым неповиновением, но и находили живых раков в постели, мышей в чайнике и ежей в спальне. «Агнес Грей» повествует о маленьком монстре по имени Том Блумфилд. С ранних лет мальчик копирует поведение отца, хозяина дома, добавляя к снобизму еще и детскую жестокость. Он запросто может ударить младшую сестренку «чтобы приучить ее к порядку», а его любимое развлечение — ставить силки на птиц, чтобы затем разрезать их на маленькие кусочки или изжарить живьем. У мисс Грей просто руки чешутся надрать ему уши, но в этом случае он непременно нажалуется матери, которая примет его сторону. Так что гувернантка не смеет ударить его даже в качестве самообороны. Осознавая, сколь бесплодны все попытки наставить маленьких Блумфилдов на путь истинный, Агнес Грей принимается искать новое место. Долгое время Анна Бронте работала гувернанткой, так что описанные в романе эпизоды кажутся вполне жизненными и достоверными. Впрочем, воспитательные методы Анна тоже были весьма причудливыми — как-то раз она привязала своих подопечных, юных Ингэмов из Блейкхолла, к ножке стола, чтобы они не отвлекали ее своей возней. Ее старшая сестра Шарлотта, промучившись в гувернантках 3 месяца, не выдержала и навсегда оставила это занятие.
Очень часто родители принимали сторону своих чад, лишая учительниц последней опоры. Вполне логично, что мать семейства стремилась выгораживать своих проказников — они все же плоть от плоти, а гувернантка чужая. И не просто чужая, а еще и воплощение материнских страхов. Ведь кто-то же научил гувернантку игре на фортепиано и французскому, и между тем она вынуждена трудиться за деньги. Что если ваши собственные дочери, которые сейчас беспечно гоняют обруч, в будущем займут ее место? Что если отец не сумеет их обеспечить, они не выйдут замуж? Об этих страхах писала экономист Гарриет Мартино, чья сестра работала гувернанткой:
Более того, гувернантка была как соринка в глазу из-за ее неопределенного статуса в семье. Никто — ни хозяева, ни слуги — не знали, как с ней обращаться. Будучи образованной женщиной, она не считалась прислугой, но и настоящей леди быть не могла, ведь благородные дамы не работают. Нередко слуги с неприязнью относились к гувернанткам, которые задирали носы, но при этом тоже получали жалованье: лакеи отказывались открывать им дверь, камеристки, которые, несмотря на красивые наряды, не могли претендовать на благородство, окатывали гувернанток презрением. Гости не могли общаться с гувернанткой как с равной, шутить и флиртовать, но вместе с тем не могли и фамильярничать с ней, как с обычной горничной. Проще всего было игнорировать ее присутствие. В таком случае, сама гувернантка стремилась стать незаметной и вела себя сдержанно, особенно по отношению к хозяину дома. Учительница могла рассчитывать на партию с мужчиной, равным по положению, — например, с пастором, как Агнес Грей, — но наниматель ей не ровня. Тем не менее, в литературе флирт с хозяином — любимое времяпрепровождение гувернантки.
Медсестры и повитухи
До второй половины XIX века женщине было невозможно сделать врачебную карьеру. Исключением может считаться разве что загадочная личность Джеймс Бэрри (1789–1865), военный хирург, а впоследствии генеральный инспектор в военных госпиталях. Доктор Бэрри лечил не только солдат, но и гражданское население: в частности, он провел первое кесарево сечение в Африке, в котором выжила и мать, и новорожденный. Однако после смерти доктора поползли слухи, будто он был переодетой женщиной, которая таким образом добилась допуска в Эдинбургский университет (впрочем, есть вероятность, что он был просто гермафродитом).
Однако не все дамы отличались подобным хитроумием (или удачным анатомическим строением), а пробиться в медицину законным путем было неимоверно трудно. В университетских кругах главенствовало мнение, что женщины суть слабые существа, не способные к интеллектуальной деятельности, а если уж одна из них попадет в морг, то исключительно в виде анатомического пособия. По крайней мере, королева Виктория ужасалась при мысли, что девушки и юноши могут одновременно находиться в анатомическом театре.