— Ну и пускай, плевать мне на всё! — Я встал и пошёл вниз, к Бочке. Большая бочка для дождевой воды, иначе говоря, пожарная бочка, манит меня — она там внизу, но воды в ней нет. Она будто резонатор Гельмгольца, я не знаю, что это, но Марья Ивановна говорит, что это вовсе не резонатор, и уж никак не Гельмгольца. О, с какою упоительною надсадой и болью кричал бы и я, если бы дано мне было кричать лишь в половину своего крика! Но не дано, не дано, как слаб я, перед вашим данным свыше талантом. И мне приходится кричать, кричать, занимая не по праву занятое мной место способнейшего из способных, кричал за себя и за них, и за всех нас, обманутых, оболганных, обесчещенных и оглупленных, за нас, идиотов и юродивых, дефективных и шизоидов, за воспитателей и воспитанников, за всех, кому не дано и кому уже заткнули их слюнявые рты и кому скоро заткнут их, за всех без вины онемевших, немеющих, обезъязыченных — кричал, пьяня и пьянея: Карлсон, Карлсон, Карлсон! В пустоте пустых резонаторов, внутри пустой головы неплохо звучат и некоторые другие слова, но, перебрав их в памяти своей, ты понимаешь, что ни одно из них, известных тебе, в этой ситуации не подходит, ибо для того, чтобы наполнить пустую шведскую бочку, необходимо совершенно особое, новое слово или несколько слов, поскольку ситуация представляется тебе исключительной. «Да, — говоришь ты себе, — тут нужен крик нового типа». Пожарная бочка манит тебя пустотой своей, и пустота эта, и тишина, живущая и в саду, и в доме, и в бочке, скоро становятся невыносимыми для тебя, человека энергического, решительного и делового. Вот почему ты не желаешь больше размышлять о том, что кричать в бочку, — ты кричишь первое, что является в голову: «Карлсон! Карлсон! Карлсон!» — кричишь ты. И бочка, переполнившись несравненным гласом твоим, выплевывает излишки крика в тухлое городское небо, к поросли антенн на крышах, к тому дому, где живёт праздник и где находится твоё второе «я», маленький пухлый гость извне-внутри, в которого не верит ни мать, ни отец, ни брат, ни сестра. Ты вызываешь праздник так, как вызывают дождь, ты, как шаман, пляшешь вокруг бочки, и крик летит, мешаясь с гудками и визгами большого города, со скрипом тормозов и трелями телефонов.
И, чтобы два раза не вставать — автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.
История про то, что два раза не вставать (2017-09-25)
А я тут писал колонку про памятник Калашникову. (Ссылка, как всегда, в конце)
Времени у меня было много, написал я её давно и ждал события, но тут началось самое неожиданное. Памятник поставили совсем не в том месте, где хотели раньше (не в сквере, а посреди Садового кольца). Я произвёл исправления. Потом певец Макаревич наехал на скульптора Щербакова, и я внёс дополнения. Потом скульптор Щербаков очень смешно ответил певцу Макаревичу, и я снова дополнил текст. Потом события понеслись вскачь и на памятнике Калашникову обнаружили чертёж немецкой штурмовой винтовки. Колонку приходилось переделывать каждый день. Жизнь подкидывала новости буквально два раза в день. На всякий случай я сам пошёл туда, и оказалось, что весь памятник был облеплен корреспондентами, как мухами. Потом (когда я ушёл) пришли рабочие. Потом рабочих забрали менты. Потом менты выпустили рабочих с их инструментом из отделения. Если у памятника стащили бы автомат, я бы не удивился — ведь Военно-историческое общество сказало, что единственное, что они контролируют то, автомат в руках у оружейника. А уж если РВИО взялось за дело, то понятно было, что автомат под угрозой.
Всё, конечно, не влезло. Дело в том что там я только раздухарился и стал рассуждать об институте публичных извинений. Ну, например, совершили публичные люди какую-то ошибку (мы все их совершаем — я-то уж точно). И вот как как про это говорить?
Этот институт у нас совершенно не выстроен. Меж тем, народ у нас отходчив и если даже на его деньги построили какой-нибудь дом без окон и дверей или выпустили партию дырявых ложек, спутники совершают подводное плавание — есть способы покаяться так, что всё как с гуся вода.
Стратегий тут довольно много, впрочем.
А у нас извиняются так, что только хуже.
Ну, «а Путин всё играл и играл на рояле посреди улицы и эта музыка длилась вечно».
Третья война за просвещение (2017-09-26)
…Вся эта чехарда с градоначальниками продолжалась довольно долго. И вот с одинаковыми бумагами приехал в город сперва один, с красным лицом плац-майор Бранд, сторонник порядка, а за ним — сторонник либерализма статский советник Трындин. Каждый из них обвинял другого в подделках бумаг и казнокрадстве.