Пускай дневальный снова закричит подъем. Пусть старшина, как прежде, заорет, вставайте, разгильдяи. Пусть будет шагом марш. Пусть с места "Бронепоезд" запоем. Пусть даже будет, чтобы в нас со всех сторон стреляли. До слез обидно. Но не от того, что жрали мы говно. И не из-за того, что матерей своих пришлось забыть давно, Что бесконечно темными бессонными ночами Беседы сокровенные за жизнь вели со стукачами. И не из-за того, что первую любовь с блядями мы делили. Обидно потому, что все осталось так, как будто мы не жили. Как будто не клялись мы: погодите, мы придем И в хвост и в гриву всех Их разъебем. Мы Им покажем, где зимуют раки. Мы влепим Им сполна за Их дела и враки. Ах если бы опять дневальный закричал подъем, И старшина спросонья заревел, живее, раздолбаи! Тогда бы мы... Тогда мы снова "Бронепоезд" пропоем. К Их старым мерзостям еще Свои добавим.
Подумать только, больше двадцати лет исчезло в никуда, сказал Клеветник и порвал бумажку. И никто не остановил его. И никто не собрал обрывки.