Посреди ночи Ксения вдруг проснулась, словно ее толкнули. Наткина команда мирно спала на надувных матрацах, за столом на кухне сидели самые стойкие: Сашка, Леша Шорин да бессонная Наталья — она утверждала, что вообще любит подниматься в четыре утра. Однажды проснулась на заре, встала, делать было нечего, взяла и кухню побелила… где только побелку взяла? И все остальное…
Ксения лежала и слушала. И сердце отказывалось верить всему тому, что она слышала… В глазах странно осыпалась висюльками гигантская хрустальная люстра под потолком какого-то неизвестного здания.
В тишине квартиры Сашкины слова звучали назойливым компрессором, получающим сверхурочные за работу в ночи.
— Ксения — не думающий человек, ум у нее не развит до ассоциативности мышления, она плывет по поверхности жизни… Поэтому у нее велика сила привычки. К первому мужу, к детям, к сестре, племяннику… С отсутствием ассоциаций в голове ей непонятна лирика: лирика чувств, лирика стиха… Она сама себя обкрадывает, держит в каких-то ей одной ведомых тисках, ограничивает себя во всем, стала каждую копейку вдруг экономить… Хотя раньше мотала напропалую. Искренность, откровенность, желание по-дружески поговорить, уважение к окружающим людям отсутствуют в ней полностью. Предпочитает умолчать, недосказать, скрыть, наконец…
И-е!.. Застегнута на все пуговицы. Все просто до примитивности. А если говорит, присыпая слова мелким смешком, то ей и невдомек, что слушающий уже давно все понял и воспринимает ее такой, какая она есть, а не такой, какой она себя хочет представить. Вечная игра… Ей невдомек, в какое дурацкое положение она себя этим ставит. Сколько раз она бывала смешна! Мы с ней всегда понимали по-разному, что такое хорошо и что такое плохо. И она в своем захолустном непонимании еще с собачьей гордостью восклицает: «Да, я такая!» Жизненная бомжиха… Жалеть ее надо…
Ксения лежала и слушала. И понимала: это — все…
Зачем, ну зачем?…
Мысли, измятые, скомканные, подчиняться хозяйке не желали.
пропел Сашка. И уже совсем другим голосом:
Натка слушала молча, но, конечно, предельно внимательно.
— А ты ею поуправляй, — посоветовала вдруг.
— Как я могу кем-то управлять, если даже собой не управляю! — признался Сашка.
Наткин Леша Шорин, любитель горчицы и водки, несмотря на язву, уже прилично надрался, как обычно. Он всегда напоминал Ксении образ пирата. Ах да, у нее ведь нет ассоциативности мышления… Ну, нет так нет. А Леша даже любил рассказывать про пиратов, тараща полусумасшедшие глаза. Вот и сейчас бубнил свое:
— Это все пиратство в жизни. Сплошное пиратство… Люди стремятся захватывать чужое, жить за чужой счет, на халяву… Раньше, да и теперь иногда, пиратов показывают смешными, чудаковатыми. Вроде быковского Бармалея. А что в них смешного? Они страшны по своей сути — люди, выбравшие своим принципом существования грабеж, любой грабеж, в том числе и моральный. Почему-то давняя аксиоматическая традиция — изображать пирата смешным. Всегда были маскарадные костюмы пиратов и все такое… Пират вроде бы страшен, но и не слишком, потому что забавный — в этой своей косынке, с серьгой, с повязкой на глазу… Причем именно пират — сухопутного разбойника изображать смешным тенденции нет. А откуда это идет? Тоже ведь парадокс. Настоящие пираты, известно, такие отморозки, которых во всех странах до сих пор просто обычно вешают на реях без суда. И это для них совершенно адекватное наказание. Однако в кино и литературе пират всегда в смешном ореоле…
Сашка продолжал гнуть свою линию:
— Между прочим, это все пустяки: драмы, где женщины — героини в жизни мужчин. Они, конечно, играют немалую роль, но, когда все весело, удобно и приятно, отношения с ними приобретают значение комедий. Придают жизни бодрость, игру, живется легко, ничего не мешает делам. Беда, когда примешь любовь всерьез и начнешь любить горестно и трудно… Тогда теряешь силы и бросаешь все свои дела. А я, при своей крайней раздражительности и художественной природе — поклонник всякой красоты, особенно женской. Я пережил несколько таких драм и выходил из них, правда, небритый, бледный и худой, зато победителем, благодаря своей наблюдательности, юмору и умению анализировать. Даже мучаясь, все равно замечал, как это все глупо и комично. И, терзаясь субъективно, смотрел на ход драмы объективно. Разложив все на составные части, находил, что передо мной опять — смесь самолюбия, скуки и плотской нечистоты. И отрезвлялся, и с меня сходило все весенним паводком… Но обидно, что в этом глупом рабстве утопали иногда годы, пропадали лучшие дни нормальной, человеческой жизни… Как и сейчас.
— А разве Ксения красива? — пробормотал Леша.