— Уж больно вы реактивны, — сама не зная отчего, защищалась она, не имея для этого сил. — Вы сколько раз женаты? — Когда-то отец учил ее быть грубой с волокитами — они питаются голубиным мясом, говорил он. Но — увы! — грубить не получалось, и она заплакала…
— Вы больны, а сегодня Рождество, святки. — Борис Иванович взял ее за плечи. — У вас дома голодно, у вас нет молока, а может быть, и батареи в инее… Да?
Она плакала и кивала головой, она не хотела домой. Она не хотела никуда. Было страшно жить и страшно умереть.
— В эту ночь должны совершаться чудеса! — говорил Борис Иванович, чуть подсаживаясь, чтобы заглянуть ей в залитые слезами глаза. — Вот вы говорили, что у вас украли деньги, а нет ли дырки в карманах шубейки?
Рука Оли невольно скользнула в карман, зашпиленный булавкой, но плохо слушалась и пальцы не гнулись.
— Вы… Попробуйте вы… Я ведь их… деньги, наверно… Они туда запали… А я их — булавкой…
Борис Иванович извлек из-за подкладки денежную пропажу, но Оля заплакала еще сильней:
— О-о-о!.. Как же мне жить-то, бестолковой, мамочка-а-а!..
— Источник нашей мудрости — опыт, — говорил Борис Иванович, надевая на руки Оли свои перчатки. — А источник нашего опыта — наша глупость… И ничего особенного…
Оля с надеждой спросила:
— Да? Это вы так думаете?
— Так думал кто-то поумней меня… А вот фамилию я забыл… — говорил Борис Иванович и снова, заметив огни фар, одной рукой сигналил «стоп». — А сейчас мы при деньгах… Мы возьмем транспортное средство, то бишь авто, и поедем отдавать долг вашему спонсору Братухину. Так?
— Чудеса какие-то! — сказала Оля, и голос ее прозвучал по-детски тоненько. — В машине — там те… тепло… Только, Борис Иванович, положите эти невезучие деньги к себе…