На вид лейтенанту можно было дать лет двадцать семь- двадцать девять. Он был высок и красив. Отличная выправка, светло-русые густые волосы, голубые глаза, брови вразлет, волевой, тяжелый подбородок. Просто плакатное воплощение советского офицера. Несмотря на мороз, на нем были легкая осенняя куртка и старенькая ондатровая шапка. За время двухчасового совместного ожидания мы с ним разговорились. У нас нашлось даже кое-что общее, например, сиротство. Родители Андрея погибли в автомобильной катастрофе, когда ему не было еще тринадцати лет. Его, как сына офицера, отправили в суворовское училище, ну а дальше прямым путем в танковое училище.
В разгар нашего разговора открылась заветная дверь, и в коридор вывалился прямо-таки пышущий гневом Гапоненко. Его лицо, и без того красное, теперь просто пылало.
- С-суки канцелярские! Сидят там! "Ваше семейное положение..." громогласно передразнил он кого-то из чиновников, нервным движением заправляя выбившийся мохеровый шарф. - Какой вам хрен, дело до моего семейного положения?! Пятеро детей, ну и что? Что я от этого, хуже работать буду? Наоборот. Я с самим Тумановым семь лет отработал, пока эти придурки артели не прикрыли...
Он ушел, бормоча ругательства. Мы с Андреем переглянулись.
- А у тебя как насчет семейного положения? - спросил он.
- Да живу тут с одной, - мне даже стало стыдно, что я так обозвал свою ненаглядную Елену, но слово не воробей, уже вырвалось. -У нас ребенок, но мы не расписаны.
- Почему?
- Да так получилось, - не стал вдаваться в подробности я. Что делать, если наша любовь закрутилась, когда Ленке не было еще и семнадцати.
Свою историю Андрей рассказал во время очередного перекура.
- Я женился еще в училище и по распределению попал сразу в ЗГВ, в Германии. Жили вроде бы хорошо. Детей только не было. А тут выводить нас вздумали... Спасибо лысому, ни дна ему ни покрышки. У Вальки в Москве родители, она уехала на полгода раньше меня. Красивая, собака, была. - Глаза Андрея отразили еще живую тоску, он сделал паузу, глубоко затянулся, потом продолжил. - А когда я приехал, оказалось, что уже не нужен. Это я еще в загранке что-то значил, а так - самый обычный старший лейтенант, и до генерала как до Магадана пешком. А папочка с мамочкой ей уже новую, выгодную партию нашли. Толстопузый один из горкома партии, завотделом.
Он помолчал, стряхнул с плеча несколько снежинок, слетевших с крыши, словно они ему мешали, а потом продолжил:
- Валюха все себе оставила - стенку, мягкий уголок, аппаратуры одной только полконтейнера было, на продажу. Шмотки даже мои не отдала, ношеные уже. Куда они ей? Этот толстопузый все равно в них не влезет. Да и черт с ними, пусть подавится. Не это обидно...
Глаза у него стали совсем как у побитой собаки.
- Я пару дней терпел, а потом принял на грудь хорошенько, да пошел разбираться. А они меня даже на порог не пускают. Ну я всю обойму из табельного "макарова" им в дверь и засадил. Думал, посадят, но ничего, замяли. Тот райкомовский дятел тоже понял, что этот скандал ему ни к чему, могли и выговор влепить по партийной линии. Пока я в кутузке, сидел меня заочно развели...
- Разве так можно? - удивился я.
- У них все можно. Один звоночек по телефону кому надо, и все, я уже холостой. Выперли меня из армии, из столицы. Поехал куда глаза глядят... Билет взял до Владивостока, лишь бы подальше от Вальки, а в поезде как загудел, не помню, как в вашем городе вышел. Очухался три дня назад в женском общежитии при ткацкой фабрике. И смех, и грех, все тело в засосах, денег ни копья, а было много, еще и дойчмарки водились. Из одежды только то, что на мне, хорошо еще, что документы не потерял. Так вот бывает в жизни.
За разговорами время прошло быстро. В кабинет мы попали почти одновременно, так как принимали двое: полная дама в очках с непонятно-ржавого цвета волосами и худощавый мужчина с лицом, навеки исковерканным тяжким трудом делопроизводителя. Я попал на допрос к даме, а Андрей - к мумифицированному чиновнику.
Анкетные данные, что требовались от нас, действительно оказались весьма обширными, и, кроме естественных в таких случаях вопросов: о специальности, квалификации, стаже, - дама подробно расспросила меня о семейном положении, даже интересовалась адресами самых близких родственников. На всякий случай я умолчал о Ленке, не знаю уж и почему, как-то на меня подействовал тот монолог краснолицего Гапоненко.
- Результаты будут известны через неделю, - в конце своего допроса объявила мадам. - Списки принятых мы вывесим на дверях.
Я с облегчением покинул душный кабинет. Вскоре вышел и Андрей.
- Ну что? - спросил я. - Тоже через неделю?
- Да, - ответил тот и так тоскливо огляделся по сторонам, что я понял идти лейтенанту некуда.
- Пошли к нам, поживешь первое время, а там, может, и пристроишься куда, - предложил я.
- Идет, - легко согласился он, а потом смущенно добавил: - В общежитие больше не тянет, не затрахают до смерти, так сопьешься там на фиг.