— Николай Прокофьевич, я должен вам сказать, что безмерно вам благодарен за моё спасение, и век буду вам обязан за организацию и направление в район спасательной группы, — Костя придерживал рукой свою армейскую панаму, с раскачивающимися в такт движению, полами, — но все, что касается рабочих взаимоотношений и отчетов и моей профессиональной деятельности и проделанной работы, я буду обсуждать со своим непосредственным руководителем Куницыным Владилен Викторовичем.
— Вот, что вы за люди? Ты хотя бы можешь сказать помнишь или нет?
Костя приложил руку к своему сердцу.
— Николай Прокофьевич, при всем моем глубочайшем уважении, вопрос закрыт. Точка. Не простите меня, наш отде вам не подчиняется.
Ребята спасатели посмеялись, Андрей поднял указательный палец свободной руки вверх и протяжно произнес:
— Конкуренция!
Гунько театрально сделал вид, что сплюнул.
— Тьфу. Вот вот она ваша молодая порода! Да какая конкуренция? С кем? Не знаю, что со страной будет. Мы уйдем, вы останетесь. Посмотрим как вы запоете, когда доживете до нашего возраста.
Те из нас, кто доживут, и не уйдут из профессии, не сопьются, не сгинют в пучине нищеты, не то, что петь — выть по волчьи, товарищ Гунько, будут не в состоянии.Долгое время.
Конечно, будут те, кто найдет себе хозяев и заживет припеваючи, продавая свое время, знания и души заграничным концессиям. Но их будут единицы.
Какое существование будут влачить те, кто составляют костяк советской золотодобывающей промышленности, вам товарищ Гунько, лучше не знать.
Но есть и хорошие новости: остануться те, кто не растеряет остатки самоуважения, твердость характера и романтического запала присущего профессии. Те, кто всегда помнить, что геолог это не просто инженер, а инженер с кодексом чести.
Я довольно выдохнул, вышагивая и разглядывая дальние сопки. Костя сделал все правильно, отказавшись от рассказа Гунько.
Меньше знаешь — лучше спишь. Несмотря на то, что Гунько изменился в последнее время, и градус недоверия снизился с ним все еще нужно держать ухо востро.
К нашему лагерю, разбитому с утра мы пришли ближе к восьми часам вечера.
Ямазовы разбили себе палатку, но не притронулись к вещам спасателей, ушедших на поиски.
— Мы не знали, когда вернетесь и будете ли разбивать лагерь, поэтому не стали ничего делать, — как бы объяснялся Султыг.
Он не говорил ничего агрессивного, но он произносил это с такой интонацией, что казалось что он пытается конфликтовать и возмущаться.
Мы быстро, в течении получаса поставили палатки. В моей должен был расположиться Гибарян.
Наконец-то будет возможность подробно поговорить о ситуации.
Все устали и проголодались. Нет ничего лучше ужина для уставшего, но выполнившего свой долг геолога.
Я нашел Гибаряна и это самое главное. Теперь можно расслабиться? Мы готовились к трапезе.
В небе висело красноватое солнце. Оно то появлялось, то исчезало в дымке. Еще несколько недель будут белые ночи.
Над долиной дважды пролетали птичьи стаи. Повсюду, куда ни глянь, встречались разнообразные представители пернатого царства.
Первая стая пуночек,в своих чёрно-белых нарядах, перелетая с камня на камень, метрах в трехстах, пели свои песни.
Вторая — стая белошейных гагар кружилась в небе неподалеку. Они летели к нам, но каждый раз резко с заунывными криками отворачивали в сторону.
Гибарян задумчиво провожал их взглядом.
— Прямо, как удача геолога. Близко, кажется, что вот-вот рукой дотянешься, а она разворачивается и улетает.
— Что там Гунько мелет про твою память? Что правда амнезия?
Я кивнул и тихо ответил:
— Настолько правда, что я забыл где взял три кило самородков и как они очутились у меня в рюкзаке.
Гибарян приложил указательный палец к губам.
Сзади со спины к нам подходили Степан с Володей, они уже установили свою палатку.
Гунько и Андрюха дежурили по кухне. Наметив невдалеке зеленый островок, Андрюха пошел туда.
— Смотри, за луком пошел, тут его полно.
Гибарян не ошибся: остров густо зарос диким луком. Андрюха набрал его целую охапку.
Гунько вскрывал банки тушенки, одну за другой вываливал их на две сковородки, стоящих над примусным огнем.
Андрюха нашинковал лук и добавил его в шворчащую ароматную массу. Потом все это присыпал сухим яичным порошком и мукой.
По местности разнесся божественный аромат готовящегося ужина. Я услышал, как заурчал желудок.
Только здесь, в таком обилии кислорода, в экспедиции это ощущаешь. Здесь у всего другой вкус и запах.
— Держи, спрячь — Гибарян улучшил момент и незаметно достал из-за пазухи сложенные листы, — не нравятся мне эти наши новые попутчики, кто это? Откуда они здесь?
Гибарян указал на сидящих в сторонке у своей палатки, Ямазовых. Те наблюдали за приготовлением ужина также как и остальные и не видевшие, что Костя мне что-то передал.
— Это то, что я думаю? Один листок с ключами пропал?
Тихо спросил я Гибаряна. Он вытаращил на меня глаза:
— Да. А откуда ты про этот утерянный листок знаешь? — почти шепотом спросил меня мой друг.
— Мне тебе много чего нужно рассказать.
Я юркнул в палатку и спрятал листы в потайном, водонепроницаемом клапане в рюкзаке.