Глядя на ее сгорбленные плечи, прикрытые чем-то вроде серой пушистой шали, Алди смутно вспоминал давнее. У болотных людей его, умирающего от ожогов, выкормила грудью вот такая же несчастная женщина, незадолго до того потерявшая ребенка. Она старалась не причинять боли распухшим обожженным губам Алди. Никто не знал, откуда он прилетел. Лесные братья подбили зеленую военную машину только потому, видимо, что она летела не включив сигнальных и габаритных огней. В основном
У матери Хайке Алди прожил полгода.
Климат там был один, и порядки всегда одни.
Алди привык. Неторопливость его не раздражала.
Да и куда спешить? Дети вырастут – разберутся. Лично у Алди детей никогда не было, но у него и ген-карты не было. У него теперь вообще ничего не было, кроме хромоты, зарубцевавшихся ожогов и смутных воспоминаний об ужасной и бесконечной боли. Надо привыкать к
Чтобы отогнать темную тоску, Алди жевал кору черного дерева.
Где такое растет, знала только мать Хайке, но никому не показывала.
Время от времени, обычно ночью, поднимаемая лунным светом, вытянув перед собой руки, она неслышно уходила в дикие закоулки станового хребта. Возвращалась с корой черного дерева, тогда устраивали праздник. Мелко истолченную кору заворачивали в мягкий, но не рвущийся лист низенького кустарника и жевали медленно, передавая друг другу обслюнявленную жвачку.
Алди никак не мог понять, почему он еще не умер.
Обычно считается, что человек, попавший на Территории, живет не больше года, а он жил и жил. Медленно водил челюстями, поглаживал черный хрящ обгоревшего уха, пытался понять сосущую сердце тоску. Когда-то круглое лицо несколько деформировалось, он боялся смотреть в спокойную воду. Зато звезды над горизонтом покачивались, как проблесковые огни.
Он не торопился. Он пытался объяснить брату Зиберту, что звезды далеко, но вполне достижимы. Брат Зиберт не верил. Отчаявшись объяснить, Алди просто пожимал шестипалую конечность брата. Потом мычал от боли. Невозможность что-то объяснить часто вызывала у него такую вот сильную головную боль. При сильных приступах он падал на землю, судорожно обдирал сжимающимися кулаками холодную влажную траву. Извиваясь, ускользала рассерженная змея, больной горный суслик с высокого камня трепеща смотрел на дергающегося и стонущего человека.
«Не делай этого».
Но Алди полз к берегу.
Там в камышах, в волшебном раскачивающемся разлете серебрились тонкие, почти невидимые нити, как растяжки дымной палатки, будто построенной водяным пауком. Сквозь некую сумеречность Алди прозревал нежную грудь, нисколько не напоминавшую отвислые груди матери Лайне. Ну да, трещинка на обветренной верхней губе, зато голос красивый. Вспыхивали серебряные нити, мерцали нежные перемычки, слышался хрустальный звон. Мир плавился, утончался. Эоловой арфой вскрикивал ветер, солнечные лучи, разложенные на спектр, богато украшали озеро.
«Не делай этого».
Но сияние освещало тихие камыши.
Как сладкие стоны, разносились над заводями призрачные стрекозы. Трепеща указывали на что-то. Утопленники, правда, проплывали южнее, потому что высокий мыс разворачивал неторопливое течение. Но даже если утопленники покачивались в метре от волшебного ложа, это никому не мешало. Алди пускал сладкую слюну. Сердце громко стучало.
Приятно шуршал хитин.
«Не делай этого».
6
Станции находились при Языках.
Сотрудников Управления можно встретить только на Станциях.