– Их я не дам в обиду, – поклялась она. – Я хотела тебя спасти, Лиз, но от самой себя нет спасенья. Ты дашь мне лекарство для Петера, и я сделаю все, чтобы не подпустить твоего дьявола к Бекету.
– Нет, Бекет, нет! – прошептала она.
Из спальни донесся шорох, и Катье вскинула голову. В дверях появилась Сесиль; лица ее не было видно за ворохом бледно-розовых кружев.
– О мадам, а мне почудилось, вы здесь с кем-то разговариваете... – Девушка отвела от глаз кружевное облако и оглядела комнату. Потом спросила тоненьким настороженным голосом: – Вам ничего не нужно, мадам?
Катье невесело улыбнулась.
– Мне очень много нужно, Сесиль. Но тебе этого не добыть.
Она последовала за горничной в спальню и села у высокого узкого окна, распахнутого в теплый солнечный день.
– Ты замечала, Сесиль, что сотни твоих мелких забот теряют смысл, когда кто-то врывается в твою жизнь и переворачивает ее вверх дном. И тогда начинаешь вспоминать об этих простых сложностях с острой тоской.
– Да, мадам, наверное.
Катье улыбнулась, видя, как девушка возится с дюжиной платьев – каких только нет! Сесиль складывала их на кровати и тщательно расправляла.
Катье приподняла край одного – из ярко-красного шелка.
– Откуда они? – спросила она. Девушка подняла голову от работы.
– Их купила мадам Д'Ажене.
– Так они от моей сестры?
Камеристка молча кивнула. Катье отвернулась, все еще комкая в кулаке красный шелк.
– Убери их отсюда, – приказала она.
– Все, мадам? А что же вы будете носить?
– То, что привезла из Сен-Бенуа.
Камеристка недоверчиво уставилась на нее, но Катье не обратила на это внимания.
– И скажи, чтобы принесли ванну, – добавила она. Взгляд девушки из недоверчивого сделался потрясенным.
– Но вы ведь только вчера принимали... Мадам, подумайте о здоровье! Может, послать за придворным доктором? Он пропишет вам...
– Пожалуйста, Сесиль, делай, что тебе говорят.
– О-о-о, да, мадам, – проговорила девушка, комкая в руках ткань своего простого голубого платья. – Как прикажете.
Катье кивком отпустила ее.
Она бросила на пол красное платье, проклиная Лиз, а заодно судьбу за то, что наградила ее такой сестрой. Она налила немного розовой воды на платок и потерла руки и шею, чтобы немного охладить пылающую кожу. Если б не Петер...
Кто-то постучал в дверь для прислуги, и двое лакеев бесшумно внесли узорчатую медную ванну. Она мокла в ней, пока горячая вода не остыла, потом завернулась в халат и поужинала куском пирога с куропаткой.
В предвечерней духоте она задремала, сидя на подлокотнике, рядом лежала открытая книга, из которой она не вычитала ни строчки, потому что перебирала в голове решения – одно немыслимее другого.
Все напрасно. Сердце уже сделало свой выбор, а судьба позаботилась о том, чтобы она не смогла ему последовать. Закапав слезами подушку, она уснула.
Выпроводив Катье за дверь, Лиз подхватила юбки и вбежала в спальню. Тихо. Только разносится по всей комнате ее учащенное дыхание. На туалетном столике фляга – раньше ее тут не было.
– Онцелус? Ты здесь? – прошептала она.
Черная тень выдвинулась из-за шторы и заскользила к ней. Он был окутан черными одеждами.
– Как я соскучилась! – Она протянула к нему руки. Он прикоснулся к ней подушечками пальцев и тут же прошел мимо, стал в дверном проеме меж спальней и гостиной.
– Она знает, – сказал он сам себе.
Лиз вихрем повернулась к нему, и ее радостная улыбка померкла.
– Катье? Что она знает?
– Больше, чем я ожидал. Он рассказал ей... обо мне.
– Кто? Твой полковник? Он здесь, Онцелус. В замке.
– Конечно, он здесь, радость моя. Я его хорошо вымуштровал. – Онцелус обеими руками уперся в косяки и через плечо поглядел на Лиз. Его длинные белые волосы шуршали о шелк. – Что она значит для него?
– Катье для Торна? – Лиз пожала плечами; на лоб набежала морщинка. Ей не хотелось говорить о сестре, да и вообще не разговорами хотелось заниматься. – Он с ней спал. Думаю, не раз.
– Она любит его?
– Вероятно. С нее станется.
– Что еще ты можешь о нем сказать? Лиз скрестила руки на груди.
– Глупая служанка мне доложила, что у Катье нервное расстройство. Я бросилась к ней. А там был он, целовал ее. Возможно, Торн тоже поспешил на помощь. Во всяком случае, у него был вид утешителя.