Начальный этап этого процесса напоминает внутреннюю алхимическую лабораторию, в которой после мифического и все же вполне реального «нисхождения в ад» (после смерти своего отца) интернализированные образы его родителей вступили с ним в диалог, причем взаимоотношение между его «внутренними тремя» образами оказывало целительное воздействие вне рамок структуры полученного им в детстве воспитания. Мы можем стать косвенными свидетелями этого процесса, читая его эпическую поэму, написанную в Берлине на немецком языке в 30-х годах. В ней, в частности, изображен переход от родителей мира сего к «космическим родителям», чтобы в конечном счете родиться (в качестве сына неба и земли) в новом измерении сознания, которое он называл
В поздний период своей жизни он говорил, что биологические родители - это одновременно и препятствие, и потенциальное средство для установления связи с нашими всеобщими родителями. Поскольку его отец умер так же внезапно, как молния ударяет в дерево (внутренняя смерть, которая привела его к новой жизни), он пришел к мысли, что смерть людей, которых мы любим больше всего на свете, - это путь, при- уготованный самой жизнью для нашего одухотворения. У историков культуры есть все основания полагать, что дело обстоит именно таким образом: смерть, по-видимому, является источником всех религий человечества.
В 1938 году, потрясенный событиями в предвоенном Берлине, Тотила покидает «башню из слоновой кости» своей поэтической алхимической лаборатории. В этом году он написал три «письма». Помню, как он говорил, что ему хотелось, чтобы какой-нибудь добросердечный покровитель напечатал их и сбросил с небес на Европу. Два письма адресованы соответственно «матери» и «отцу», а в третьем содержится обращение матери к сыну. Письма адресованы, однако, не его личным родителям, ибо «отец» символизирует «абсолютного отца» или империалистический «принцип отца». Лучше всего эту концепцию передает поэтический язык первого письма.