— Вы так быстро вернулись с юга, господин Аруни? Нам говорили, что вы там пробудете до зимы.
Элиза вздохнула, выразительно завела глаза к высокому потолку.
— Да, я собирался там встречать новый год. Но эта проклятая боль в суставах меня просто доконала. Так что пришлось вернуться к родным берегам! Как это было у Суфина, помните: «…родные крыши мне чужих дворцов милее»… — и Элиза помахала рукой в воздухе так, как это делал Аруни в те времена, когда писал ее портрет.
Она подумала, что привычки живописца могли измениться. Он мог, например, стать озлобленным и угрюмым. Впрочем, что теперь об этом думать, другого способа проникнуть во дворец и пройти дальше порога у них пока не было.
Сопровождавший понимающе покачал головой.
— Что ж, мы рады, что вы вернулись! Без ваших картин Большая энциклопедия королевской архитектуры была бы неполной, — он обернулся к Оберону, который тащил мольберт, холст на подрамнике и сумку с красками и кистями, и осведомился: — Ну а ты, негодный мальчишка? По-прежнему изводишь своего господина?
— Никак нет! — ответил Оберон с тем лихим и придурковатым видом, который так любят всякие шишки на ровном месте. — Я стараюсь, м’лорд, накажи меня Господь, если не стараюсь!
Сопровождавший расхохотался.
— Никаких перемен к лучшему! — воскликнул он, и перед ними распахнулись двери большого коронационного зала.
Утром Оберон спросил, готова ли Элиза к тому, что ей придется рисовать. Когда он поставил мольберт с холстом, то Элиза вспомнила, как в детстве ее учили живописи — привозили в парк, к прудам и лебедям, и на какое-то время Элиза так глубоко погружалась в движения кисти и тот мир, который послушно отражался на ее холсте, что забывала, кто она и где находится. Была лишь кисть и рука, которая ею водила.
Учительница говорила, что таковы все восторженные девочки, которые любят красоту. Потом, глядя на свои детские рисунки, Элиза прекрасно понимала, что это была мазня. Куда ей до великого Аруни!
Но она хотя бы знает, с чего можно начать.
Некоторое время Элиза делала набросок — большие окна, что выходили в сад, давали достаточно света. Она не торопилась. Тронный зал торжественно дремал, и его колонны из серебристого мрамора казались часовыми на посту. Оберон посмотрел в окно, бесшумно прошел по залу, заглянул в приоткрытую дверь и кивнул каким-то своим мыслям. Где-то далеко пробили часы, и Оберон вдруг настороженно повел головой, словно услышал что-то подозрительное.
— Не двигаться! — по залу раскатился уверенный мужской голос. — Только шевельнитесь и в вас будут стрелять.
Значит, их разоблачили. Должно быть, великий Аруни успел оставить о себе неприятную память и вряд ли заявился бы во дворец вот так, внаглую. Элиза осторожно опустила кисть на подставку, и двери в зал распахнулись, пропуская вооруженную охрану. В ту же минуту Элиза увидела, что из тайных окошек почти у потолка на них с Обероном смотрят ружейные дула.
Что ж, надо было хотя бы попробовать. Вот и Оберон пропадет вместе с ней, и маленькая лисичка…
В зал вошел человек, которого до этого Элиза видела только в газетах и в волшебном зеркале. Вблизи Эдвард, ее двоюродный брат, выглядел не таким спокойным и холеным, как на снимках. Волнение смыло с короля лоск, и из-за облика уверенного венценосца вдруг выступил мальчик, который пошел на преступление, чтобы отвоевать свою игрушку.
— Я лично выгнал Аруни из дворца, — медленно проговорил Эдвард. Элиза смотрела на него, не в силах отвести взгляда. Вот он, человек, который приказал убить ее отца, который охотился на нее, как на дикого зверя. — Он не отважился бы заявиться сюда.
Элиза понимающе кивнула. Оберон выступил так, чтобы закрыть ее собой, и со стороны это, должно быть, выглядело наивно и жалко.
— Здравствуй, Элиза, — произнес Эдвард. — Прими свой обычный вид… раз уж так.
Элиза усмехнулась.
— Для начала пусть твои люди опустят ружья, — сказала она. — Или мы обсудим при свидетелях, как именно был убит мой отец? И почему ты и твоя мать заняли чужое место?
Едва заметного движения головы Эдварда было достаточно, чтобы охрана опустила ружья и бесшумно покинула зал. Элиза посмотрела на Оберона, он кивнул, и они вынули свои пластинки артефактов. Глаза Эдварда нетерпеливо сверкнули.
Обратное превращение отдалось легкой болью в затылке. Должно быть, Эдвард ожидал, что Элиза не устоит на ногах, но она устояла.
— Почему ты не приказал стрелять? — небрежно поинтересовалась она. Вот он, внук Арнота, из тех, кто искалечил три поколения ее семьи — Элиза сама удивилась тому, насколько спокойно вдруг сделалось на душе.
Эдвард не будет стрелять. Теперь он будет говорить и слушать.
— Бумаги, — коротко ответил он. — Раз ты заявилась сюда, значит, точно знаешь, где завещание моего деда. Оно мне нужно… — Эдвард ухмыльнулся и добавил: — На всякий случай.
Разумно. Можно убить Элизу прямо сейчас, но если она успела кому-то передать документы деда, то скоро придется ждать в гости самозванку, и не одну.