Метаболизм, именовавшийся в доисторическую эпоху соцреализма дурацким названием «обмен веществ», и есть та самая сила, которая сопротивляется процессам угасания в любых их формах. Его нельзя тратить на борьбу с токсинами. Метаболизму нужна свобода делать именно то, для чего он и предназначен – регенерировать клетки, рождая новые.
Новые, молодые, черт возьми, клетки!
А старые, умирающие выгонять из организма. И не думать, что это каторга, а знать, что творишь чудо, молодость! Это и есть алхимия. Пока есть сила мысли, воли и, главное, желания, они совершают с телом и душой невероятные метаморфозы.
Катькин друг Клаус ознакомился с ее воззрениями, приправленными мыслями, почерпнутыми из «Фауста», ибо Катьке требовалось постичь все смыслы понятия «алхимия». Из всех Катькиных откровений Клаус одобрил лишь чтение «Фауста». По поводу остального он только хмыкал и пожимал плечами.
Катька и Клаус действительно познакомились еще в период Катькиной жизни в Германии, у них был короткий роман, после которого они расстались не без сожаления, но и без обоюдных травм. А когда в одну из командировок Клауса в Лондон случай свел их снова, оба оценили этот подарок. Катька вдруг вспомнила, как давно она не любила, а только страдала. Любовь, не требующая страданий? В это было трудно поверить, но Клаус и Катька – хоть жили они в разных городах – всегда были рядом, Они не слали друг другу текстов перед сном, не звонили друг другу по ночам, чтобы услышать любимый голос, их чувство не нуждалось в атрибутике условностей. Оно текло сквозь них, не иссякая, у него был запах свежести и не было привкуса горечи. Клаус мотался часто по делам в Лондон, Катька ездила в Берлин на длинные уик-энды, на Пасху и Рождество, а острота прикосновения к любимой щеке, к ладони, к губам оставалась на кончике пальцев, даже когда они не виделись по два-три месяца.
В отношении к женщине Клаус был противоположностью Полининому мужу, Шурику, и большинству русских мужчин. Он не считал, что возраст женщины – это ее проклятие, неумолимо, как склизкая мешковина, окутывающая некогда прелестные черты, превращая их в неприглядное для мужчины зрелище, мириться с которым могут лишь бездумно прилепившиеся к жене своей.
Клаус ценил в женщине ту самую женственность, которая либо есть, либо нет и которая неподвластна возрасту. Главное очарование женщины – это стойкость истинной женственности перед примитивным биологическим старением, считал он.
…Увы, а может быть, и к счастью, не всем дано понять многие смыслы сложных явлений и их истинную суть. Женственность – вещь столь же загадочная, сколь и бессодержательная. Немало женщин независимо от возраста сохраняют грациозность жестов, легкость прикосновения к прическе пальцев, поправляющих локон, взгляд, в котором нет напора, а есть глубина то ли очарованности мужчиной, на которого он обронен, то ли скрытого смятения. Спору нет, эти повадки украшают увядание, но сами по себе не рождают алхимию притягательности.
В потухших глазах читается не предвкушение нового, а бремя уже познанного. Многогранность женской игры предстает усвоенной привычкой к кокетству. Кокетство – вещь привлекательная, но лишь в молодой женщине, когда его прочтение однозначно и понятно даже клиповому мышлению интернет-хомячка и мужской части офисного планктона.
Женственность зрелой женщины способна вызвать у них лишь мысль: «Да, хороша была когда-то…» – но сама по себе не привораживает. Для ворожбы нужен внутренний огонь, чуть мерцающий в глазах, выдающий любовь к жизни, но скрывающий одновременно и многое иное, что в глаза не допущено, что возбуждает желание узнать, что такое это «иное».
Нужна улыбка, полная мысли и лукавства, обескураживающая сексуальным магнетизмом, а через секунду этот магнетизм вспыхивает в какой-то гримаске, не обязательно женственной.
Нужны стройность и осанка, гибкость тела, поражающая в пятидесятилетней женщине, которая несет себя по жизни как каравелла, не оглядываясь на мужчин, ибо не им все это предназначено. А кому?
Женскость – не существующее в словарях слово – это и физическая сила, и внутренний заряд, посылающие в нокдаун мужчин, в которых этой силы и заряда с возрастом остается все меньше.
Не то чтобы очертя голову – немец все же, но без колебаний и сомнений Клаус бросился в водоворот Катькиной женской энергии, которая уже второй год продолжала обволакивать его сознание чувственным дурманом, растекающимся по всем членам, напрягая прежде всего тот, что был насущно необходим для наслаждения избранницей. Утехи он дарил, не зная ни устали, ни предрассудков.