И после всего, что было между ними, он не стал ей лгать. Она русская, она другая, не леди, не белая, ей… он может, хочет довериться, она не предаст. И как же неожиданно легко выговорилось то, что до сих пор он ни разу, никогда не произносил вслух.
— Эркин. Меня зовут Эркин.
— Эркин, — повторила она и прижалась к нему. — Эркин, милый.
Он не понял, но подыграл.
— Же-ня, ми-лий.
— Нет, — засмеялась она. — Милый это мужчина, а женщина милая.
— Ми-лай-а, — повторил он.
А она весело объяснила.
— Это по-русски. То же, что по-английски dear.
Он кивнул и сделал то, чего он в жизни себе не позволял, зная, чем это может обернуться: поднял руку к её лицу и очень осторожно провёл по нему кончиками пальцев, обводя линии скул и рта.
— Милая, — повторил он ещё раз новое слово.
Она не обиделась на него, а засмеялась, и он легко поднялся навстречу её смеху, сел на постели напротив неё. Она смотрела на него, и улыбка ещё на губах, а глаза стали тревожными. Он улыбнулся ей. Он знал силу своей улыбки. И протянул ей руки ладонями вверх. Помедлив, она тоже села и положила свои ладони на его.
— Ещё?
— А… а тебе не трудно?
Он засмеялся, замотал головой так, чтобы волосы рассыпались прядями.
— С тобой нет.
Он не лгал ей. Это и в самом деле было так. Она поверила, но, подаваясь к нему, спросила.
— А больно не будет?
— Это только в первый раз больно, — объяснил он и пообещал, — я постараюсь, чтоб не было.
— Всё равно страшно, — вздохнула она. — Только ты мне говори, что делать.
— Скажу, — кивнул он.
Но говорить, особо не пришлось. Она ловила его движения и подстраивалась под них. Он только чуть подправлял ей руки. И уже её губы скользили по его лицу и груди. И она помогла ему войти, только на мгновение, вздрогнув в ожидании боли. И, уже играя, он, обхватив её, перекатывался по широкой кровати. Она смеялась, и её волосы опутывали их, и её радость была и его радостью. Никогда с ним такого не случалось. Он что-то говорил ей и не слышал себя, ничего не слышал, кроме блаженного звона в ушах. А потом звон прошёл. Они лежали рядом, и он увидел её лицо и болезненно сощуренные глаза.
— Тебе свет мешает? — сообразил он. — Выключить?
— Да, пожалуйста, — попросила она.
Он встал, и его шатнуло: пол раскачивался батудом. Однако, выложился он… как ни в жизни. Он выключил верхнюю лампу, и в сразу обрушившейся темноте услышал её голос.
— Ой, темно как!
Это, конечно, ему раньше надо было сообразить и переключить на ночник. Он включил лампочку-грибок на столе, и мягкий розовый сумрак был так приятен после белого верхнего света.
— Так хорошо?
— Да, спасибо.
Он сел на край кровати. Кабина уже не раскачивалась, но ощущение зыбкости ещё держалось.
— Устал? — угадала она, — ты ложись, отдохни, — и вздохнула. — Попить бы сейчас, правда?
— Правда, — кивнул он. — А ты закажи.
— Чего?
— Что хочешь, — пожал он плечами. — Воды, вина…
Она напряжённо свела брови, о чем-то думая.
— Но… но у меня осталась всего пятёрка. Что на нее можно заказать?
Пять зелёненьких… он усмехнулся.
— Два апельсина. Если очень маленькие, то три.
— Всё равно, — вздохнула она. — Ты возьми в сумочке…
Он молча встал и принес ей сумочку, а на её удивлённый взгляд скупо объяснил.
— Нам запрещено это. Я могу только передать деньги и заказ.
Она быстро закивала, завозилась. Он отвернулся. Заглядывать в сумочки и кошельки спальнику ни под каким предлогом нельзя.
— Вот, возьми, — она протягивала ему старенькую, в заломах, с подклеенным уголком бумажку. — Попроси два больших.
Он молча кивнул и снова встал. Связь с кухней у углового стеллажа. Он нажал кнопку вызова и приготовился ждать, но откликнулись сразу.
— Сорок седьмая, слушаю.
Он не узнал голоса, но это ничего не меняло.
— Сорок седьмая, два больших апельсина.
Пока говорил, его пальцы вслепую нашли картонный патрончик, скатали и заложили в него деньги, и сбросили патрончик в отверстие под кнопкой.
— Сорок седьмая, принято. Ждите.
Он обернулся к ней. Она полулежала на боку и смотрела на него. Сумочка валялась на полу.
— Сейчас принесут, — улыбнулся он.
И она улыбнулась в ответ. Он, уже не спрашивая разрешения, подошёл и забрал сумочку, положил на столик.
И как раз в двери приоткрылось окошко, и он принял два холодных скользко-пупырчатых шара. И было так нестерпимо приятно нести их, ощущая, как от ладоней по телу идет волна холода.
— Вот, — протянул он их ей.
— Чур, мне этот, — засмеялась она, указывая на левый. — А очистить есть чем?
— Я очищу.