У нее не было ничего святого, разве что модные диски, да и то, не святость это, что-то другое. Достоевский же был у нее - сумасшедший, Толстой - кретин, Тургенев - манная каша, от Чехова у нее сыпь… Она говорила это матери, у которой училась литературе, а Анна отмахивалась: а ну их! Они все такие, пройдет! Алексей Николаевич в это «пройдет» не верил. Если уважения нет сразу, откуда оно потом возьмется? Из каких ростков? «Пушкина она любит», - говорила Анна. Но Пушкин - это мало. Гений там и прочее, но ведь поэт, а значит - завиток в литературе. Такая у Алексея Николаевича была теория, он с ней никуда не вылезал, но был убежден: настоящая литература - это проза. А дочь читает поэтов, потому что строчки короче… Но и этого он не говорил, допускал, что он в этом деле не очень сведущ… Сам же читать любил и читал много, последнее время увлекся историческими романами, любил проводить аналогии, а Ленка могла сказать: «Тебе история нужна, чтоб не думать про сегодня. А мне наплевать, что было раньше. Мне надо знать, что будет завтра». Он ей говорил, что все на свете из вчера в сегодня, а из сегодня в завтра, и тогда она открытым текстом спрашивала его о 37-м годе и, шевеля ноздрями, издевалась: а во что превратилось это вчера? Он объяснял, а она махала рукой: на таком уровне, мол, и без тебя знаю. «Но если ты ковыряешься в опричнине…»
– Я не ковыряюсь, - кричал он. - История не салат! Это ты ковыряешься в больном, что стыдно…
– Совесть ты наша болезная! - смеялась она. - Как разволновался! - И уходила, не желая слушать и закрыв уши.
– Перестань, - говорила ему Анна. - Начнет зарабатывать сама деньги, станет кормить своих детей и успокоится. Некогда будет. Всякое вольнодумство от праздности. А эта болезнь нам не грозит, Мы ж не миллионеры.
Анна все упрощала. Он - знает - обострял. Но, черт возьми, он хотел ее понять, свою дочь! Почему такая немелодичная, орущая музыка ей кажется прекрасной? Почему надо носить волосы по плечам до пояса, а косы - плохо. Почему не надо есть хлеб? Почему не годится материно шерстяное платье, обуженное и пригнанное ей по талии? Почему ношеные американские джинсы ей лучше, чем новенькие болгарские? Тысяча «почему», на которые у него нет ответа. Поэтому «привлечь дочь на свою сторону» - это не просто задача, которая его смущает некоторой непорядочностью, это дело, к которому он просто не знает, как подступиться. Ну что и как он скажет? Знай он, что будет скандал, истерика, слова «ненавижу» и прочие, он, ей-богу, был бы спокойнее. А вдруг какое-нибудь циничное: «О'кей, папа, подумаешь, проблема!» Он же содрогнется от этого. Как бы ни поворачивалась его жизнь, какие бы перемены ни готовила, он хочет и всегда хотел, чтоб у дочери все было красиво, чисто, нравственно, чтоб вырабатывала она оценки верные, порядочные.
Запутался Алексей Николаевич в своих мыслях, хоть руби их направо и налево. Получалось глупо: ему было б лучше как отцу, если бы дочь осудила его за отношения с Викой. Ему слаще был бы ее гнев. А Вика говорит: привлеки дочь на свою сторону. Как это можно?