Вдова бизнесмена повернула голову. Пользуясь моментом, Маша быстро нарисовала указательным пальцем над ее головой защитный круг Киевиц. Хотя, если Ирина была некромантом, коллекционирующим любящие души, ее названой матери ничего не угрожало. Она не любила свою приемную дочь.
— Красивый вид. Да… И она, Ира, тоже так говорила, — сказала вдруг Ада. — Единственное, что в ней нормального было, — любила этот вид из окна… И аллею к Зеленому театру любила… А в остальном… Звереныш — зверенышем. Психопатка. Либо огрызается, либо молчит в ответ на вопрос, либо ходит по дому пьяная. Знали бы вы, как я ее свадьбы ждала… Думала: наконец мы избавимся, пусть теперь Егор с нею мается. Он — мужчина сильный, волевой, он бы с ней справился… Он всерьез о политике думал.
— Он любил ее? — спросила Маша.
— Очень. Пылинки сдувал. Оно и понятно… Чем-чем, а красотой ее Бог не обидел. Да и она его вроде бы тоже… Во всяком случае его она слушалась. Для нас он был уже членом семьи. Теперь мне нужно говорить: «У нас один бизнес»… Семьей мы с ним уже не будем… никогда… Нет больше семьи… Ничего нет.
— А Егор будет на похоронах?
— Конечно… Он ими сейчас занимается… Он как-то держится… Не знаю уж как… Надеюсь, она с ним ничего больше не сделает.
— А что она, по-вашему, может сделать?
— Позвонить ему. Если Ира позвонит ему и попросит о помощи… Я его знаю. Он ей не откажет. Не сможет… Он все ради нее, в тюрьму из-за нее сядет, но поможет. Надеюсь, у нее хватит совести ему не звонить. Достаточно она ему жизнь испортила. Я-то после похорон отсюда уеду. Надолго… В Англию… А Егору придется расхлебывать. Жених невесты, убившей родного отца. С такой биографией уже не станешь политиком. Она ему жизнь поломала…
Дама с неприязнью посмотрела на стоящее рядом на столике фото в дорогой серебряной раме — в ней в другой, уже не существующей реальности жила их счастливая семья. Неестественно молодая Ада Антоновна, ее рыжеусый улыбающийся муж, рядом с ним, наверное, Егор — молодой красивый мужчина с уверенным подбородком и светлыми глазами. Он смотрел на свою невесту. Повернувшись к нему, черноволосая молодая девушка тоже запоем глядела на своего жениха. Они могли быть очень красивой парой…
— Ведь это она?.. Ира? — с запинкой вопросила Чуб.
На семейном фото Ирина Ипатина была снята в профиль — и этот профиль был Даше превосходно известен.
Точно такой же она видела утром на…
…на купленной Катей утром картине «В тихую ночь» девушка была повернута в профиль.
Здесь же, на третьем варианте картины, туманная дева поворачивалась в анфас, обнажая невероятное сходство…
— Не может быть… Невозможно! — повторила Катя.
Ангельская дева была точною копией Ирины — девушки-убийцы отца. Той самой убийцы, с которой был нарисован Дух Бездны.
Светлая Дева-ангел и Черный Дух были одним и тем же лицом в прямом смысле этого слова.
— Да, это точно она, — Катя поставила на диван прихваченную из мастерской Котарбинского картину с ангельской девой в анфас и присоединила к ней газету с фотографией Иры.
— Да уж, она — и в анфас, и в профиль, — Чуб положила рядом копию дореволюционной открытки «В тихую ночь» и добавила фото, выпрошенное Машей «на память для тети Светы».
— Она… — вынуждена была согласиться и Маша.
— И вот к ней довесок! — помахала Даша вырванной из каталога репродукцией «Духа Бездны».
Пару секунд Киевицы смотрели на две работы. Одна была устремлена вверх — к небу. Другая — головокружительно падала в бездну. И обе они были портретом одного человека.
— Не понимаю, — сказала Катя. — Не понимаю уже вообще ничего. Как Демон может быть Ангелом? Она же убийца!
— Он тоже, — Чуб указала на Мира Красавицкого.
— Как ты так можешь?! — вспыхнула Маша.
— Я не боюсь правды, — спокойно сказал Мирослав. — И правда не может быть оскорблением. Да, я был убийцей, потом был убит. Но после смерти я изменился.
Секунду Катя и Даша с сомнением смотрели на него, но не нашли, что возразить. Сказать, что сразу же после кончины Мир Красавицкий стал ангелом, было бы преувеличением, но нынче его можно было с чистой совестью сдавать в монастырь — он вполне подходил по формату.
— Мир — не лучший пример, — сказала Катя. — Во-первых, он мертв. Во-вторых, он умер, спасая Маше жизнь… Умер, потому что любил ее. Он изменился еще до смерти. И остался живым даже после смерти, потому что любил… А тут мы имеем дело с какой-то оторвой.
— Должен заметить: до того, как я полюбил Машу, я был премерзким субъектом, — честно признал Мирослав.
— Согласна, он был даже хуже нее, — засвидетельствовала Землепотрясная Даша.
— Она убила родного отца, — сказала Катя. — Что может быть хуже? Пусть не родного… человека, пожалевшего ее, взявшего в дом, любившего ее, прощавшего все. Нет, не понимаю… — Дображанская посмотрела на Белого Ангела.