- И правда что, - засмеялся Семен, взглянув на часы. - А мне тут в одиночестве кажется, что неделя уже прошла. Ты, Володя, свяжись с районным отделом, пусть они тебе участкового инспектора пришлют. С того участка, куда ресторан входит. Он многое может знать.
- Свяжусь, Семен Иванович! - пообещал Лебедев. - А вам - ни пуха!
- К черту! - привычно ответил Бугаев и положил трубку.
"Значит, Жогин в больнице, жена рядом с ним. Я, естественно, кроме того, что телефон не отвечает, не знаю ничего другого. Пойти к Жогину домой, где соседи могут мне сообщить про больницу, я могу не раньше, чем через день-два. В нашем "обществе", - он вздохнул, - заботу проявлять не спешат. Особенно когда телефон вдруг перестает отвечать. Мало ли что там у человека стряслось? А вдруг на квартире засада? Кто же голову совать в петлю будет? Значит, высовываться мне пока рано. Потом, при случае, можно и проявить осведомленность. Сослаться, например, на какого-нибудь соседского мальчонку. Спросил, дескать, у него - куда дядя Женя из восьмой квартиры подевался?"
...Пока Бугаев разговаривал с Володей Лебедевым, пока расхаживал по комнате, размышляя о том, как себя держать, если все-таки на него "поставят", прохлаждаться на балконе ему расхотелось. Он был человеком живым, подвижным, его всегда тяготило ожидание. Из десятка изречений, оставшихся в памяти после сдачи экзамена по латыни, он чаще всего повторял: "Вдвойне дает тот, кто дает скоро". "Юре Белянчикову здесь сидеть, - в который уже раз подумал Бугаев. - Он человек уравновешенный, сидел бы, продумывал варианты". Но Белянчиков в уголовном розыске проработал уже чуть ли не двадцать лет, среди уголовников был фигурой известной. Мог напороться на какого-нибудь крестника. А Володя Лебедев был еще совсем молод.
Взгляд на ряды пустых бутылок под кухонным столом направил мысли Бугаева в определенное русло. "Что делает утром прощелыга, вроде меня, крепко погулявший накануне? Идет к ближайшему пивному ларьку и поправляет сильно подорванное здоровье. А к одиннадцати заглядывает в винный магазин - неприлично, чтобы в таком доме стояли только пустые пыльные бутылки. Пора наконец действовать, - подумал Семен. - Пора знакомиться с окрестными жителями, с любителями побалагурить у пивного ларька". Решение начать "нормальную" жизнь немного разрядило его - даже такая жизнь все-таки означала движение. А движение и было для Бугаева жизнью.
Когда Семен вышел из дому, старик все еще копался в земле. У него и удобрение было приготовлено - два больших пакета аммофоски лежали рядом с лейкой и граблями.
- Не рано сад сажаете, дедушка? - спросил Бугаев.
- Рано никогда не бывает - только поздно, - буркнул дед. Выглядел он не таким уж и дряхлым, как показалось Бугаеву с балкона. Высокий, костистый, с загорелым лицом, старик "тянул" лет на семьдесят, не больше.
- Кусты-то не приживутся, - подзадорил его Семен.
Старик промолчал.
- Или вы секрет какой знаете? Тогда мы тут под вашим руководством такой сад засадим! - мечтательно сказал Бугаев, словно бы и впрямь стал одним из жильцов этого светлого дома на заливе.
- Как же, засадите! - откликнулся дед. - Шпанят своих понавезете, они тут дадут шороху вашему саду.
- Да ведь вы-то сажаете? - удивился Семен. - Не боитесь? Лиха беда начало!
- Сажаю у себя под окнами. Вона они, на первом этаже. И буду стеречь, на солнышке посиживать. Мне хватит. А вы можете хоть розы до самого залива садить. С фонтанами. - Он вдруг хихикнул и, посмотрев на капроновую авоську, в которой бугрились пустые бутылки, добавил: - Ты небось не в молочный магазин собрался, сажальщик. Садочки, цветочки... Стол будете ставить, так подальше от моих окон. Рядом все равно не дам играть!
- Какой стол? - с недоумением спросил Бугаев.
- Для костяшек. Таких, как ты, забойщиков уже вселилось несколько. Через пару дней снюхаетесь.
- Эх ты, дед, садовая голова! - только и нашел что ответить Семен и, вздохнув, пошел по неровной тропинке через пустырь. К торговому центру. Бутылки позвякивали в сумке, и он, чувствуя, что дед провожает его насмешливым взглядом, готов был запустить их куда-нибудь подальше. Но только, качая головой, шептал со смешанным чувством разочарования и злости: "Ну дед! Не дед, а куркуль!"
17
Осокин выглядел подавленным. Застывшие голубые глаза смотрели безучастно, лицо было плохо выбрито. Да и костюм он надел помятый. У Корнилова, понимавшего, что Борису Дмитриевичу сейчас не до своей внешности, мелькнула все-таки мысль - а не играет ли Осокин чуточку "на публику"?
Перечитав свои показания, Осокин подписал их и вздохнул:
- Ну вот, подписал себе приговор.
- До приговора еще далеко, Борис Дмитриевич, - сказал Корнилов.
- А-а-а!.. - отмахнулся Осокин. Этот приговор главный, - он пододвинул полковнику листок с показаниями.
- Придется еще все-таки съездить на место. В присутствии понятых показать, откуда выскочил человек, где вы остановились...
Борис Дмитриевич поморщился. Потом спросил:
- Что хоть это за мужчина? Я видел только, что не молодой...
- В мае пятьдесят лет исполнилось. Котлуков Лев Алексеевич, по кличке Бур.