Читаем АПРЕЛЬ (книга 1) полностью

— Да... Даже мысли были чужими. Я была большущим, неуклюжим человечиной, я вспоминала разные непонятные места и каких-то других человечин, которые были мне противными, но тому, большому человечине они нравились. Потом... я увидела себя — голую и жалкую, как раздавленная лягушка. Мне захотелось ту, другую, оттолкнуть, но тут человечина пересилил меня... Понимаешь?! Я испугалась. Никогда человечина не мог пересилить меня, я же сильнее. И мне стало так жутко, что я потерялась в человечине, и долго-долго его сны мучили меня, я будто куда-то шла... то я думала, что уже стала просто собой, то снова оказывалась человечиной... Потом я нашла омут, замечательный, чёрный омут посреди замёрзшей реки. Я кинулась туда, и только один миг был ужас и холод — а потом я поняла, что всё стало хорошо и по-прежнему. Но я ещё много дней сидела под корнями вяза...

— Ты съела его, — покивала Большая Ха. — Иногда мы съедаем человечину. Ты испугалась, потому что не знала, как это бывает. Взрослого человечину есть не так приятно, потому что в них много дурных памятей. Я знала немало ведьм, которым это нравится — человечина упирается своими памятями и долго не хочет становиться нами. Случалось, мы брали маленьких, у которых уже есть память, но мягкая, светлая, податливая. Они сами хотели стать нами — им интересно. Взрослых, старых человечин плохо съедать — их дурные памяти портят нас. Я знала одну, она сошла с ума от чужих памятей и ушла к человечинам. Она долго мучилась, пока их маг не разорвал её горячим железом.

...Плохо, когда вокруг мало болот и много еды. Мы не можем удержаться, едим их и жиреем, и сходим с ума. Город опасен. — Большая Ха помолчала. — Но ты всё равно пойдёшь туда, я знаю.

* * *

Случалось, что во сне начинался страх высоты. Или... не знаю, как правильно его назвать. Может быть, страх падения или страх пространства? В какой-то миг я начинал чувствовать, как натянулись нити сил. Этот страх никогда не обнаруживался, пока я летал низко над холмами, кувыркался, скользил над откосами, сияющими от залитой солнцем травы. Но вот я взлетал выше, поднимался над крышами и чувствовал неуверенность. Лёгкость и беззаботность исчезали, а чтобы подниматься ещё и ещё, я должен был сжимать в себе какие-то пружины, иначе воздух переставал меня держать. Но желание продолжать полёт было сильнее, и крыши или холмы оказывались далеко-далеко внизу... Иногда сил хватало подняться так высоко, что от бесконечности пространств я словно превращался в неудержимый комок энергии, в музыку, заполнявшую весь мир. Случалось, я так и не находил границ и исчезал за пределами.

* * *

Они летели ещё один день и ещё одну ночь, а наутро водяник увидел бескрайнюю равнину, зелёную от трав, белую от тумана, с синими жилками рек. Корабль висел неподвижно — так подумал Брэндли, пока не посмотрел вниз. Впереди и справа была только равнина и небо. А слева на горизонте виднелось что-то непонятное.

Вышел штурман с трубой, стал изучать это самое непонятное — далёкое, протяжённое, скрытое дымкой. Брэндли робел в обществе взрослых человеков на корабле, как будто они в любой момент могли опомниться, заругаться: мол, как же так, кто позволил, откуда посторонние детишки на "Бабочке"?!

Штурман был высоченный, в чудном, долгополом сюртуке, на вид таком жёстком и блестящем, что Брэндли казалось — если ткнуть в него пальцем, раздастся жестяное звяканье. Лицо человека — тоже длинное, худое, "лошадиное", — заворожило водяника; он пялился, пока из-за ворота сюртука не высунул мордочку крысюк штурмана и не показал ему маленькую фигу.

Брэндли снова всмотрелся в дымчатую полосу... и вздрогнул: ну, конечно же! Это были ещё горы. Они вырастали, почти отвесные, из зелени равнины, и вздымались на невероятную высоту. Ветер дул прямо оттуда.

Водяник увидел матросов — их сразу стало как-то много на вантах; водяник не разбирался в парусной премудрости, но ясно было, что корабль начинал какой-то манёвр, часть парусов убиралась, кто-то отрывисто командовал. "Бабочка" сменила курс. Пойдёт против ветра, понял Брэндли.

Горы вырастали. Брэндли не мог оторвать взгляд от каменной стены впереди. "Бабочка" неслась прямо на неё, боцман сорванным голосом кричал на матросов... Но он же знает, что делает, ошеломлённо уверял себя водяник...

Вдруг "Бабочку" швырнуло ударом ветра, она почти легла на левый борт. Закричали разом несколько голосов, но водяник уже ничего не понимал — бесконечные минуты висел между небом и землёй, не зная, падает он уже или каким-то чудом остаётся на корабле.

— "Раззява" прямо по курсу! — холодно сказали почти над самым ухом.

— Я понял. — Чистый, почему-то весёлый голос Аля. И... стало тихо. Тихо-тихо. Точно заложило уши. Водяник сжался, недоумевая, пока не увидел обвисшие паруса — ветер пропал, как будто корабль накрыли стеклянной банкой.

"Бабочка" двигалась по инерции — медленно, величественно, — прямо в узкую щель между скалами.

Перейти на страницу:

Похожие книги