Сержант открыл документ.
— Гореликов Александр Васильевич, — прочитал он.
Пролистал ещё несколько страниц, закрыл паспорт и протянул его мне.
— Отвезёшь вещи?
— Конечно, отвезу, — начиная злиться, сказал я.
— Ну, пойдём, посмотрим.
Сержант снова повернулся к проводнице.
— Где его вещи?
— В вагоне, — ответила женщина.
Мы вошли в душный вагон. Это был не плацкартный вагон, и не сидячий, а купейный. Узкий коридор во всю длину вагона, и одинаковые двери в купе с левой стороны.
— Ничего себе! — удивился сержант. — Здесь же всего часа четыре ехать. Зачем купе?
— А я откуда знаю? — сердито ответила проводница. — Билеты все раскупили.
— Понятно, — снова кивнул сержант, морща нос. — В такой духоте кому угодно плохо станет
— А я тут при чём? — вскинулась проводница. — Вентиляция не работает!
— Можно было окна открыть.
— А вы попробуйте!
Она вцепилась двумя руками в форточку и попыталась поднять стекло. Стекло не поддавалось. Словно намертво въевшаяся дорожная пыль приварила форточку к раме окна.
— Пустите,— сказал сержант.
Плечом осторожно отодвинул проводницу и легко поднял форточку.
— Вот так.
— Да откуда же мне столько сил взять? — сказал ему в спину проводница. — Ты вон какой здоровый!
Сержант выглядел обычным человеком, даже худощавым.
— Гореликов, — сказал он мне. — Помоги!
И мы принялись открывать все окна.
— Всё равно поезд сейчас на отстой пойдёт, — негромко заметила проводница. — А закрывать их кто будет?
Сержант ничего не ответил. Он открыл дверь купе и задумчиво глядел на вещи Валентина Ивановича.
Мягкий кожаный чемодан с цифровым замком и чёрная кожаная сумка через плечо.
— Заграничные, — заметил сержант, покачав головой. — У нас такие не делают. А сумка-то расстёгнута.
Он снял фуражку и пригладил вспотевшие волосы.
— Валентин Иванович ездил в командировки за границу, — сказал я. — Наверное, оттуда и привёз.
Сержант снова кивнул и заглянул в сумку.
— Придётся идти в отделение, делать опись вещей, — сказал он. — Вдруг что-то пропало.
Я прикусил язык, чтобы не выругаться. Только этого мне и не хватало — проторчать до вечера в отделении милиции!
Сержант застегнул «молнию» на сумке и повесил сумку на левое плечо. Правой рукой подхватил чемодан за удобную кожаную ручку. Серая милицейская форма в сочетании с багажом производила странное впечатление — словно сержант внезапно собрался в отпуск.
— Идём, — сказал он нам и первым пошёл из вагона на платформу.
— Может быть, вы сами отвезёте вещи? — спросил я.
— Да это недолго, — ответил сержант. — А мне всё равно понятые нужны. Сейчас я опись вещей из сумки составлю, и посажу вас на автобус. «Двоечка» прямо до больницы идёт. А чемодан и открывать не будем — замок на нём целый.
А Женька снова дёрнула меня за рукав.
В отделении милиции сержант выложил на стол вещи из сумки. Там был обычный дорожный набор — зубная щётка в пластмассовом футляре, полотенце, электрическая бритва «Харьков», лёгкие тапочки и нижнее бельё.
Сержант в нашем присутствии переписал все вещи и пригласил нас с Женькой расписаться в протоколе. Затем аккуратно сложил вещи обратно в сумку и застегнул её.
— Ну, вот и всё, — сказал он. — Проводить вас до автобуса?
— Спасибо, я знаю, где он останавливается, — сказала Женька.
Я подхватил сумку с чемоданом, и мы вышли из отделения милиции на свежий воздух.
Автобус подошёл только через десять минут, и ещё минут тридцать ехал до городской больницы. Мы с Женькой устроились на задней площадке, чтобы не мешать пассажирам. Входящие заинтересованно косились на чемодан.
— Где такой купили? — доброжелательно спросил нас бодрый дедушка с авоськой, из которой торчали батон и бутылка кефира. — В Москве, что ли?
На седых кудрях старика залихватски сидела светлая летняя шляпа.
— В Риге, — наобум ответил я.
Старичок восхищённо покачал головой.
В семидесятые Прибалтика была своеобразной витриной СССР. Через неё отсталому капиталистическому миру показывали достижения развитого социализма.
— А я в Праге бывал, — вдруг поделился с нами дедушка. — В сорок пятом, с маршалом Коневым!
Он произнёс это так, словно маршал Конев лично пригласил его в Прагу. Хотя, кто его знает, этого новгородского дедушку? Может быть, именно так всё и было.
— А потом в Любеке, — пустился в воспоминания дедушка. — Ох, и раздолбали его союзнички!
Название «Любек» всколыхнуло в моей памяти какие-то смутные воспоминания. Почему-то они были связаны с ключом и ещё с Ганзой. Ну, связь с Ганзой понятна — с Любека она и начиналась, в этом небольшом городе на протяжении всей истории Ганзы был её центр. Но при чём тут ключ?
Оборвав мои мысли, Женька в третий раз за день дёрнула меня за рукав.
— Приехали, — сказала она, показывая на большое здание из белого кирпича. От центрального входа в обе стороны тянулись длинные крылья корпусов.
К Валентину Ивановичу нас не пустили.
— Завтра приходите, — равнодушно сказала медсестра в регистратуре приёмного покоя. — С часу до четырёх.
— Да нам только вещи передать! — возмутился я, показывая медсестре чемодан.
— Завтра, — повторила она и опустила глаза к раскрытому на стойке журналу.