Большие зеленые глаза цвета травы на солнечной лужайке захлопали пушистыми ресницами. Руби отдернула шторы и зажмурилась, подставив лицо солнцу.
На экране компьютера Том смеялся таким веселым заливистым смехом, что она тоже расплылась в улыбке. Ямочки на щеках, веснушки словно запрыгали от радости. Она откинула непослушную прядь волос, оставив на лбу и кончике носа пятнышки оранжево-золотистой краски.
Тихо звучала «Somewhere Only We Know» Keane, чтобы не разбудить родителей утром в субботу. Руби обычно просыпалась с первыми лучами, а то и задолго до рассвета, потому что вдохновение просыпалось еще раньше и спать больше не давало, приятно мурлыкало, и скреблось, и потягивалось где-то в глубине души, стремясь вырваться на свободу.
Пальцы были перепачканы краской, а в комнате всегда царил творческий беспорядок. Весь пол усеян кусочками цветной бумаги, серебристыми обертками от конфет, бисером и пуговицами, рассыпанными из опрокинутой банки, карандашами, незаконченными рисунками, раскрытыми книгами и журналами по искусству и музыке.
Руби вдохнула медовый запах краски и принялась размазывать пальцем медленно растекающуюся кляксу на белом листе бумаги, держа одну кисточку в зубах, а другую заткнув в растрепанные со сна волосы. Коробочка акварели похожа на игрушечную пианинку с разноцветными клавишами. Яркие баночки гуаши выстроились на столе, на табуретке рядом с мольбертом и даже на полу, грозясь в любой момент опрокинуться и заляпать такими же веселыми кляксами линолеум.
На окне в хрустальной вазе стояла сухая роза с раскрашенными лепестками и листьями. По стеклу не спеша катилась золотистая капля, оставляя сверкающую радужную полоску.
Тим что-то тихонько говорил о музыке, задумчиво глядя куда-то в сторону своими темными бархатными лучистыми глазами. А Ричард барабанил палочками по колену и так мило добавлял неуверенное «probably» после каждой фразы…
Заиграла «Everybody Changing». Руби глянула поверх мольберта на черно-белые фотографии музыкантов, занимавшие почти всю стену. Почетное место вместе с The Beatles занимали ее любимые Keane. Руби наверно единственная преданная поклонница Keane в этом городе, забытом музыкой. И безнадежно влюбленная в Тима Райс-Оксли, лучшего в мире клавишника и поэта…
Nikon нетерпеливо и заманчиво поблескивал объективом. Папа подарил на двенадцать лет. Старенький Зенит лежал на полке как музейный экспонат.
Она весело подмигнула драммеру Ричарду, чьи потрясающие фотографии вдохновляли ее на то, чтобы вскакивать с утра пораньше и лазить по всему городу и окрестностям в поисках невероятных кадров, как и Ричард где-нибудь в Америке или Европе во время турне, или в своей родной Британии…
Алиса проснулась с приятной мыслью, что первый день каникул, и можно понежиться под теплым одеялом. Можно и весь день проваляться. Хотя за окном уже вовсю светит холодное ноябрьское солнце, на кухне мама гремит посудой, папа кашляет от сигаретного дыма и шуршит газетой, телевизор передает 10-ти часовые новости. По радио Чайф поют про оранжевое настроение.
Алиска сладко зевнула, одной рукой потянулась за томиком «Дневников Адриана Моула», другой за пультом от телевизора. Поймала A-One, где как раз крутили старенький клип Кайзеров «Modern Way».
Кайзеры весело напомнили, что сегодня должна заскочить Соня, они собирались смотреть кино. В котором часу она появится – неизвестно даже ей самой, будет дрыхнуть сурком как минимум до полудня, пока бабушка за ноги не вытащит из постели.
Вкусный запах поджаристых тостов с маслом и старшая сестра, сонной мухой припершаяся в комнату и шмякнувшаяся в кресло с настроением поболтать, заставили вылезти из-под одеяла. Родители дремали в гостиной, уткнувшись в газету и шитье. Алиса жевала бутерброды, болтая ногами в пушистых тапочках, и время от времени поглядывая на экран телевизора поверх книги. Сестра как всегда завладела пультом и щелкала по каналам, пока не наткнулась на какую-то старую советскую киношку про колхоз, трактористов, доярок и соц. труд. Она тихонько хихикала, булькая чаем, мечтала о сигаретке, а под глазами чернели круги от размазанной туши.
Соня прыгала через обледенелые лужи, распевая песню Кайзеров «Seventeen Cups». Неизменный весело скачущий рюкзачок за спиной. Темно-зеленое шерстяное пальто с деревянными пуговицами-перекладинками и большим капюшоном, делающим ее похожей на гнома. Шапка с косичками, длиннющий, связанный бабушкой шарф, размотанный и развевающийся на ветру, как флаг. Ботинки с длинными разноцветными шнурками, словно толстенькие упитанные червячки.