— Ты не понимаешь, — волновалась Добровольская. — Он же мог умереть! По моей вине!
— Ну если ты начнешь на пустом месте себя виноватить, то очень скоро окажешься на его месте, — предупредила подруга. — Ты разберись в своих чувствах получше. Вдруг ты на него запала и сама боишься в этом признаться? Комплекс ложной вины вполне может оказаться подавленным влечением.
Муж подруги был психотерапевтом, и она набралась от него многим премудростям.
— Да ты что! — возмутилась Добровольская. — Он вообще не в моем вкусе, да и некогда мне было влюбляться. Ну а потом ты видишь, как он на меня смотрит… То есть не смотрит.
Кроме Добровольской Павла Сергеевича навещал двоюродный брат. То, что приносил брат, Павел Сергеевич пил и ел, а фрукты от Добровольской отдавал медсестрам. Об этом рассказала подруга. Сам Павел Сергеевич за все время пребывания в больнице ни сказал Добровольской ни слова.
После того, как Павла Сергеевича выписали, Добровольская взяла паузу на две недели. Пусть человек вернется к нормальной жизни, может и подобреет настолько, что с ним можно будет поговорить. Подруга дала ей номер мобильного телефона Павла Сергеевича, но Добровольская решила, что лучше будет заявиться к нему домой без звонка. Отключиться во время телефонного разговора гораздо легче и проще, чем захлопнуть дверь перед носом пришедшего к тебе человека. Время для визита выбрала, как ей казалось, удачное — девять часов вечера. Павел Сергеевич преподавал английский язык в Гуманитарном университете. К девяти часам ему пора быть дома. Опять же — время не такое уж и позднее для визитов, это после десяти часов ходить в гости невежливо.
С пустыми руками ходить в гости не принято. Добровольская решила явиться с коробкой бисквитного печенья. Коробка в руках гостьи — это недвусмысленный намек на чаепитие, а чаепитие располагает к беседе. Главное, чтобы дверь открыл и выслушал.
Дверь Павел Сергеевич открыл. Более того — сухо поздоровался и предложил войти. Обрадованная таким началом Добровольская не вошла, а впорхнула в прихожую.
— Сумку и прочее можете оставить здесь, — сказал Павел Сергеевич, указывая рукой на тумбу, стоявшую в прихожей.
Он провел гостью в комнату, не в ту, где находился во время вызова, а в другую, с диваном и креслами. Указал Добровольской на одно, сам сел в другое и разговор начал первым.
— Я уже думал, что вы успокоились, но ошибался…
— Я не…
— Давайте расставим все точки над «и», — Павел Сергеевич повысил голос, давая понять, что перебивать его не следует. — Знаете кого я ненавижу? «Специалистов» в кавычках, которые считают себя умнее всех. Рассказать, как умер мой отец? Вечером шел домой, сделал замечание подонкам, которые пили водку около подъезда и горланили песни, те на него набросились, свалили с ног, стали пинать. Хорошо соседи увидели в окна драку и вмешались. Отца привели домой. Ему было плохо, реально плохо, сильно болел живот. Вызвали «скорую». Приехал такой «специалист», как вы. Осмотрел отца и сказал, что все в порядке, госпитализация не требуется. Отец ему про то, что живот болит очень сильно, а он с таким пафосом: «я в этом лучше вас разбираюсь». И уехал. А отец вскоре умер. От внутреннего кровотечения. У него был подкапсульный разрыв селезенки, который этот «специалист» пропустил…
Произнося слово «специалист» Павел Сергеевич всякий раз гадливо кривил губы.
— И я бы мог умереть, — продолжал он. — Из-за того, что другой «специалист» плохо знает симптоматику инфаркта миокарда…
— Но я…
— Довольно долгое время говорили только вы, а я молчал, верно?
Добровольская кивнула.
— А теперь будьте добры — помолчите и дайте мне сказать! Вы, наверное, еще и смеялись между собой — вот же какой придурок, из-за отсутствия эрекции «скорую» вызвал. Смеялись же? Только честно!
Добровольская неопределенно повела бровями.
— Конечно! — констатировал Павел Сергеевич. — Вы над всеми должны смеяться. Люди, которые считают себя самыми умными…
— Да не считаю я себя самой умной! — выкрикнула Добровольская. — Я сама чуть инфаркт не получила, когда на «повтор» к вам приехала! Зачем вы меня «лечите»?! Почему бы нам просто не поговорить?!
— Нам с вами разговаривать не о чем, — спокойно ответил Павел Сергеевич. — Тем более, что я уже сказал вам все, что мог сказать. Да, вот еще — то, что вы приняли участие в моем лечении, для меня ничего не значит. Я вас об этом не просил и делали вы это не ради меня, а ради себя. Чтобы совесть не так заедала. Это хорошо, что у вас есть совесть. Может, и получится стать человеком.
Добровольская поняла, что здесь надо ставить точку.
— Мне пора, — сказала она. — Простите за беспокойство.
Павел Сергеевич ничего не ответил. Встал, прошел к входной двери, открыл ее и ждал, пока гостья выйдет.