Валери Марнеф — отнюдь не Ева Ганская. Эта женщина, вышедшая замуж за тяжелобольного, обречена «прожигать жизнь», иными словами, позволять ухаживать за собой. Ее благосклонности добиваются четыре любовника. Забеременев, она без особого труда внушает каждому, что именно он будущий отец. Они все искренне верят ей и готовы «исполнить свой долг», чтобы помочь матери своего ребенка.
Первый отец — Юло. Барон Гектор, член Государственного совета, охотно оказывает протекцию мужу госпожи Марнеф, который изъявляет желание стать начальником канцелярии. У Юло водятся бешеные деньги. Неконтролируемые суммы плывут ему прямо в руки от незаконных спекуляций в Алжире, куда он отправил своего дядю на пост интенданта. Юло содержит для четы Марнеф квартиру на улице Вано.
Отцом ребенка Валери может с равным успехом быть и бакалейщик Кревель, очень богатый вдовец, преисполненный решимости жениться на Валери после смерти тяжелобольного Марнефа.
Отцом ребенка считает себя также и барон Анри Монтес де Монтеханос, бразильский любовник Валери, и она поддерживает его в этом убеждении. После смерти Кревеля, ведь тот долго не протянет, Валери собирается выйти замуж за Монтеса.
И наконец, скульптор Венчеслав Стейнбок, подлинный отец, которого любит Валери.
Чтобы стать отцом, необходимо всего лишь немного самодовольства, а уж этого у мужчин всегда в избытке.
ДРУЖЕСКАЯ ТРАПЕЗА
В октябре 1846 года в Висбадене и в январе 1847 года у себя дома на улице Басс Бальзак, которому все никак не удавалось жениться, присутствовал на свадьбе и разделял мечты о свадьбе.
«Мы все хоть один раз в жизни присутствовали на свадебном балу. Каждый может обратиться к своим воспоминаниям и улыбнуться», — писал Бальзак.
Итак, 13 октября 1846 года в Висбадене сыграли свадьбу Георга и Анны Мнишек. Бальзаку эта свадьба врезалась в память своим изобильным, патологическим, грубым обжорством. Переболев гепатитом, он часто теперь довольствовался на обед одним яйцом и супом. И поэтому от вина, словно от самых крепких напитков, кровь бросилась ему в голову. На свадьбе Анны «подавались самые затейливые блюда, корюшка в несравненном фритюре, рыба, выловленная в Женевском озере, и крем для плумпудинга, который мог повергнуть в изумление знаменитого доктора, составившего в Лондоне его рецепт». Если мы обратимся к роману «Кузен Понс», написанному приблизительно в это же самое время, то увидим, что Бальзак восхищался пищеварительными способностями немцев, которые много пили, оставаясь смирными и спокойными. «Нужно обедать в Германии и видеть, как одна бутылка сменяет другую. Это похоже на то, как одна волна догоняет другую на уютном пляже Средиземного моря. Содержимое бутылок исчезает так быстро, словно немцы наделены впитывающей способностью губки».
1 января 1847 года Бальзак устроил прием на улице Басс. Лора Сюрвиль хотела представить жениха Софи ее дяде, великому, известному писателю, всегда готовому выполнить любую прихоть своей племянницы «с присущей ему учтивостью».
По правде говоря, Лора рассчитывала с помощью лукавства и жизнерадостности брата немного растормошить и, возможно, подтолкнуть к принятию решения крупного лесоторговца, которому уже перевалило за сорок и который мог бы жениться на Софи. Но в
На свадьбе и на вечере знакомства Бальзак с пристальным вниманием наблюдал за пожилыми супругами. Совместная жизнь приносит страдание. Утратив способность любить, найдут ли супруги в себе силы поддерживать друг друга в трудные моменты? Или они становятся друг другу обузой, более тяжкой, нежели невежество, глупость, смерть?
На подобных приемах резко бросаются в глаза различия, даже в рамках одной семьи, между богатыми и бедными родственниками. «Есть женщины, которые озабочены тем, какой успех они произведут своими нарядами, и есть бедные родственники, чей куцый костюм навлекает на них позор». Есть «гурманы, думающие только о еде, и игроки, думающие только об игре. Все они, богатые и бедные, завистливые и любезные, философы и фантазеры, толпятся вокруг новобрачной, словно растения в корзине, которые обвивают редкий цветок. Свадебный бал — это общество в миниатюре».
«НАШ ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЙ ДРУГ»
Именно так Ева Ганская воспринимала Бальзака.